Денис Яронгов – Отель Гильберт. Книга вторая: Колледж бесконечности (страница 8)

- Почему её убили? - спросил Том. - Если она отошла от дел?

- Я не знаю. Но я знаю, что этот конь, - он указал на фигуру, - оставлен не случайно. Кто-то хотел, чтобы я увидел его. Кто-то хотел, чтобы я узнал о колледже. Кто-то хотел, чтобы я начал расследование.

- Но зачем? Зачем убийце привлекать внимание?

- Это хороший вопрос. - Айзен наконец закурил трубку. Табак был сухим, но он всё равно затянулся. - Возможно, убийца хочет, чтобы я нашёл его. Возможно, это часть игры.

- Игры?

- Да. Теория игр, мистер Грейвз. Дилемма заключённого. Минимакс. Блеф. Кто-то играет со мной. Кто-то, кто знает, что я буду делать каждый следующий ход. - Он выпустил облако дыма. - И этот кто-то находится в вашем колледже.

Том вспомнил слова профессора Уинтерботтом: «Игра, в которую вас пригласили, - не на жизнь, а на смерть». Тогда он не понял их до конца. Теперь - понял.

- Что мы будем делать? - спросил он.

- Мы поедем в Оксфорд. - Айзен встал. - Вы, я и Бейкер. Завтра утром. Мы должны допросить декана. Должны узнать, кто ещё из профессоров состоит в Обществе. Должны понять, почему убили Элинор. - Он посмотрел на Тома. - Вы готовы?

- Да, сэр.

- Тогда идите спать. Завтра будет долгий день.

Том встал, но у двери задержался.

- Сэр, - сказал он, - я должен вам кое-что сказать. Там, в колледже, есть ещё кое-что странное. Шахматная партия. Она продолжается. Кто-то играет каждую ночь. И я не знаю, кто.

Айзен затянулся трубкой.

- Значит, завтра мы это узнаем.

Утро началось с дождя. Он барабанил по подоконнику с монотонной настойчивостью, и в этом звуке было что-то гипнотическое, усыпляющее. Том проснулся на диване в гостиной Айзена - учитель настоял, чтобы он остался на ночь, - и несколько минут лежал, глядя в потолок и слушая дождь. По потолку, от угла к центру, тянулась тонкая трещина - он заметил её ещё в первый свой визит, но сейчас она показалась ему похожей на шахматную диагональ. Он отвёл взгляд и сел, спустив ноги на пол.

В квартире было холодно. Камин погас ещё ночью, и никто не позаботился разжечь его снова. Том накинул пиджак и вышел в гостиную. Айзен сидел в своём кресле у камина - в том же положении, в каком Том оставил его вчера. Колени сведены, руки на подлокотниках, взгляд устремлён в пустоту. Трубка в правой руке давно погасла, но он всё ещё сжимал её, как сжимают руку умершего друга - не в силах отпустить. Том не мог сказать, спал ли учитель этой ночью. Скорее всего - нет. Скорее всего, он просидел так все три дня с тех пор, как вернулся из Хэмпстеда.

- Доброе утро, сэр, - сказал Том негромко.

Айзен не ответил. Прошло несколько секунд, затем он медленно, словно преодолевая сопротивление воды, перевёл взгляд на Тома. Глаза его были красными, воспалёнными - то ли от дыма, то ли от слёз, то ли от бессонницы. Он посмотрел на Тома так, будто видел его впервые.

- Доброе, - произнёс он наконец. Голос был сухим, как прошлогодняя листва. - Бейкер будет здесь через час. Он поведёт автомобиль.

- В Оксфорд?

- Да. В ваш колледж. - Он помолчал. - Я должен увидеть его. Увидеть место, откуда взялся этот конь.

Том кивнул. Он прошёл на кухню, поставил чайник. Заварил чай - две чашки, хотя знал, что Айзен не притронется к своей. Но ритуал был важен. Ритуал давал иллюзию нормальности. Когда чай был готов, он поставил чашку на столик у кресла Айзена. Тот не посмотрел на неё.

Бейкер прибыл ровно через час, как и обещал. Он вошёл, стряхивая дождь с плаща, и с порога оглядел комнату - профессиональным взглядом полицейского, который привык замечать детали. Том видел, как он отметил и пыль на книгах, и холодную трубку, и нетронутую чашку чая. Бейкер ничего не сказал, только едва заметно покачал головой - жест, предназначенный скорее себе, чем окружающим.

- Автомобиль у подъезда, - сказал он.

Айзен встал. Движения его были медленными, но точными - как у человека, который заставляет себя двигаться, потому что знает: если остановиться, уже не начнёшь снова. Он взял пальто - то самое, тёмное, которое всегда носил расстёгнутым, - накинул на плечи. Взял с каминной полки трубку, табак. И взял шахматного коня, завёрнутого в носовой платок. Конь исчез в кармане пальто.

- Идём, - сказал он.

Дорога до Оксфорда заняла три часа. Бейкер сидел за рулём полицейского «Даймлера», Айзен - на пассажирском сиденье, Том - сзади. Всю дорогу молчали. Дождь то усиливался, то ослабевал, и дворники мерно скользили по стеклу, размазывая капли в полупрозрачные веера.

Том смотрел в окно и думал. Они ехали через Лондон - мимо вокзала Паддингтон, мимо Кенсингтонских садов, где мокрые листья устилали аллеи золотым ковром, мимо Хаммерсмита с его кирпичными домами и дымящими трубами. Потом начались пригороды - сначала плотные, с бесконечными рядами одинаковых домов, затем всё более разреженные, с пустырями и фермами. Дождь размывал очертания, и мир за окном казался акварелью, которую кто-то неосторожно залил водой.

Том думал о том, как странно всё сложилось. Он ехал в Оксфорд не как студент, возвращающийся после каникул, а как участник расследования. Рядом с ним сидели два детектива - один в отставке, другой действующий, - и они ехали раскрывать убийство. Убийство женщины, которая когда-то приглашала Тома на чай и говорила, что Айзен разучился быть счастливым.

Он вспомнил тот день в мельчайших подробностях. Март 1925 года. Айзен уехал по делу в Бирмингем - какое-то запутанное мошенничество с векселями, - и Том зашёл на Грейт-Ормонд-стрит, чтобы забрать «Анатомию меланхолии», которую учитель обещал ему дать. Дверь открыла Элинор. Она была в простом сером платье, с ниткой жемчуга на шее - той самой, что была на ней в день смерти. Она выглядела усталой, но улыбалась.

- Инспектора нет, - сказала она. - Но книга у меня. Заходите, я как раз собиралась пить чай.

Квартира тогда была другой - светлой, прибранной. Пахло лавандой и выпечкой. Элинор усадила Тома за стол, налила чаю - настоящего, с молоком и сахаром, - и они проговорили час. Она расспрашивала его об учёбе, о планах, о том, не трудно ли ему с Айзеном.

- Он хороший человек, - сказала она тогда, помешивая чай серебряной ложечкой. - Просто он разучился быть счастливым. Он думает, что счастье - это уравнение, которое можно решить. А это не так. Счастье - это не решение. Это процесс. - Она помолчала. - Может быть, вы его научите.

- Я не знаю, как учить счастью, - ответил Том.

- Никто не знает. Но иногда достаточно просто быть рядом.

- О чём вы думаете? - спросил Айзен, не оборачиваясь.

Том вздрогнул. Учитель редко спрашивал о таких вещах - он вообще редко спрашивал о чём-то личном.

- О ней, - честно ответил Том. - О том дне, когда она пригласила меня на чай. В марте. Вы были в Бирмингеме.

Айзен долго молчал. Дождь стучал по крыше автомобиля. Дворники скрипели.

- Она всегда была добрее меня, - сказал он наконец. - Я думал, что это слабость. А это была сила. - Он повернулся и посмотрел на Тома. - Я никогда не говорил ей этого. За пятнадцать лет - ни разу.

Том не нашёлся, что ответить. Он просто кивнул.

Автомобиль ехал дальше. Оксфорд приближался.

Оксфорд встретил их тем же дождём, что и Лондон, только здесь он был холоднее и пронзительнее. Серые камни колледжей блестели в тусклом свете, туман стелился над рекой Червелл, и шпили терялись в низких облаках. Улицы были почти пусты - суббота, студенты либо спали, либо разъехались на выходные, - и автомобиль Бейкера катился по брусчатке, расплёскивая лужи.

Том попросил остановиться у моста Магдалины, не доезжая до колледжа.

- Почему здесь? - спросил Бейкер.

- Потому что если мы приедем на полицейском автомобиле прямо к воротам, все сразу поймут, что что-то случилось. А нам нужно, чтобы они не поняли. По крайней мере, пока мы не узнаем больше.

- Разумно, - сказал Айзен. В его голосе мелькнуло что-то похожее на одобрение - слабый отблеск прежнего Айзена, того, что учил Тома мыслить на три шага вперёд.

Они вышли из автомобиля и пошли пешком. Мост Магдалины был скользким от дождя, и под ним медленно текла Червелл - серая, холодная, равнодушная. Том шагал впереди, показывая дорогу. Он знал здесь каждый камень, каждый поворот - за два месяца колледж стал ему вторым домом.

Ворота колледжа были открыты. Двор был пуст - только фонтан журчал, и вода текла по ленте Мёбиуса, бесконечно переворачиваясь и возвращаясь к началу. Айзен остановился у фонтана и долго смотрел на него.

- Лента Мёбиуса, - произнёс он. - Символ бесконечности. И символ парадокса. Вы говорили, что здесь повсюду математика.

- Да, сэр. На скамьях - формулы. Теорема Пифагора, уравнение Эйлера, тождество Гаусса. Вон там, на спинке, - теорема о неподвижной точке.

Айзен подошёл к скамье, наклонился, прочитал высеченную надпись.

- «В любом непрерывном отображении замкнутого шара в себя существует точка, которая остаётся на месте». Брауэр. - Он выпрямился. - Неподвижная точка. То, что не меняется, даже когда всё вокруг приходит в движение. Вы знаете, что это метафора?

- Метафора чего, сэр?

- Истины. Истина - это неподвижная точка. Всё может вращаться, меняться, исчезать. Но истина остаётся на месте. Нужно только найти её.

Они вошли в главное здание. Вестибюль был пуст - субботняя тишина окутывала колледж, как ватное одеяло. За конторкой портье никого не было. Шаги гулко отдавались под сводчатым потолком. Пахло старым деревом, книжной пылью и воском для пола.