Денис Яронгов – Фантомный континент (страница 3)

Мицелий под Полем Жвал был особенно плотным и особенно активным - здесь сходились сигналы от десятков, может быть, сотен погибших Ксил'ик, чьи тела во время катаклизма были сброшены в реку, бывшую тогда ещё полноводной и бурной, и чьи нервные системы успели выбросить последние порции нейромедиаторов в воду и в донные отложения прежде, чем окончательно разрушиться, и теперь все эти сигналы, перемешанные, наложенные друг на друга, интерферирующие подобно волнам на поверхности жидкости, текли сквозь гифы и требовали воплощения, требовали материализации, требовали превращения из чистой информации в физическую форму, и гриб послушно выполнял эти требования, не различая, где кончается сигнал одного Ксил'ик и начинается сигнал другого, не понимая, что жвала номер семнадцать и жвала номер двести три принадлежали разным существам, которые, возможно, при жизни даже не знали друг о друге, а теперь навечно соединены в единой каменной композиции, в едином бессмысленном хоре движений, ни одно из которых никогда не достигнет цели, потому что цели больше не существует.

Над Полем Жвал, в разреженной атмосфере, состоящей в основном из углекислого газа с примесью сернистых соединений, поднимались тонкие струйки пыли - единственное движение воздуха на всей планете, вызванное не ветром, которого не было, а тепловыми потоками от нагретой солнцем поверхности. И в этих струйках пыли, если смотреть на них под определённым углом, можно было различить причудливые узоры, напоминающие то ли письмена давно забытого языка, то ли схемы нервных связей, то ли просто случайные завихрения, не несущие никакого смысла, но наводящие на мысль о том, что смысл - это не свойство самих вещей, а свойство нашего взгляда на них, и что планета, лишённая наблюдателей, лишена и смысла, и бессмысленности одновременно, существуя в каком-то третьем состоянии, для которого в человеческом языке нет подходящего слова.

В глубине, под корой, под слоем мицелия, под базальтовыми плитами и гранитными интрузиями, в мантии планеты, где температура достигала нескольких сотен градусов и где никакая органика не могла бы существовать ни в какой форме, тем не менее тоже происходило нечто, имеющее отношение к процессам на поверхности, - медленные конвекционные потоки расплавленной породы, движимые остаточным теплом формирования планеты и радиоактивным распадом тяжёлых элементов, создавали слабые магнитные поля, которые, в свою очередь, влияли на движение ионов в гифах мицелия, создавая петли обратной связи, простирающиеся от ядра планеты до её поверхности и обратно, и в этих петлях, возможно, и крылась разгадка того, почему гриб вообще начал строить свои каменные органы, почему сигналы не затухли за миллионы лет, почему петля не разорвалась, когда последний нейромедиатор должен был бы давно разложиться или диффундировать в окружающую среду до полной необнаружимости, - потому что сама планета, сама её геология, сама её магнитная структура стали частью нервной системы, которой больше не существовало, стали продолжением мёртвых ганглиев, стали резонатором, усиливающим и поддерживающим сигналы, которые в противном случае давно бы исчезли, и теперь уже невозможно было отделить, где кончается живое и начинается неживое, где кончается память и начинается материя, где кончается страдание и начинается просто камень.

В восточном секторе экваториальной зоны, на плоскогорье, поднимающемся над окружающей равниной на высоту около двух километров, мицелий построил самое сложное из всех своих творений - то, что можно было бы назвать Сердцем, если бы это слово имело здесь хоть какой-то смысл, но поскольку смысла не было, назовём это просто Структурой, и Структура эта представляла собой гигантскую каменную камеру, полую внутри, с толстыми стенками из переплетённых минерализованных гиф, и внутри этой камеры, в полной темноте и в полной тишине, медленно, очень медленно, с периодичностью примерно раз в тысячу двести лет, происходило сжатие - стенки камеры сдвигались внутрь на несколько сантиметров, а затем возвращались в исходное положение, и это движение, это подобие сердечного сокращения, было результатом сложения тысяч отдельных сигналов от тысяч погибших Ксил'ик, чьи сердца когда-то бились в унисон с их дыханием и движением, а теперь бились в унисон только друг с другом, в каменной камере, под землёй, на планете, где никто никогда не услышит этого биения.

Структура была соединена с остальным мицелием толстыми пучками гиф, напоминающими нервные стволы или кровеносные сосуды, и по этим пучкам, от Структуры к периферии и от периферии к Структуре, постоянно текли ионные токи и химические градиенты, создавая картину, удивительно похожую на кровообращение или на циркуляцию спинномозговой жидкости в живом организме, и если бы кто-то мог увидеть всю эту сеть целиком, с высоты, недоступной ни одному живому существу, он увидел бы планету, охваченную единой пульсирующей системой, единым организмом, который не был живым в биологическом смысле, но и не был мёртвым в смысле геологическом, а находился где-то посередине, в той серой зоне, где определения теряют силу и где остаётся только чистое существование, чистое бытие, чистое страдание без страдающего, боль без того, кто её испытывает, память без того, кто помнит.

На западном побережье бывшего океана - а океан здесь действительно когда-то был, огромный, солёный, полный жизни, не разумной, но сложной и разнообразной, - на западном побережье мицелий построил Лёгкие, или, точнее, то, что у Ксил'ик выполняло функцию лёгких, - систему тонких хитиновых трубок, пронизывающих всё тело и открывающихся наружу рядами дыхательных пор, через которые воздух поступал непосредственно к тканям, минуя кровеносную систему, и теперь, миллионы лет спустя, на месте бывшего берега высились ряды каменных трубок, уходящих вглубь скалы и выходящих на поверхность правильными геометрическими узорами, и через эти трубки, подчиняясь всё тем же сигналам из мёртвых ганглиев, гриб пытался дышать - медленно, с периодичностью раз в несколько столетий, трубки расширялись, впуская внутрь разреженный воздух, а затем сжимались, выталкивая его обратно, и хотя никакого газообмена при этом не происходило, потому что камень не нуждается в кислороде и не выделяет углекислый газ, само движение, сам ритм, сам факт существования этого процесса был важен - он был ещё одним звеном в бесконечной цепи попыток завершить действие, которое было прервано миллионы лет назад, ещё одним криком в пустоту, ещё одной мольбой о завершении, которая никогда не будет услышана, потому что слушать некому, потому что тот, кто мог бы услышать, сам является частью этого крика, сам состоит из камня и хитина и памяти, сам давно мёртв и продолжает умирать снова и снова, каждый раз, когда каменные лёгкие делают очередной вдох.

Вдох - и ничего не происходит, выдох - и ничего не меняется, и так тысячелетие за тысячелетием, и так миллион лет за миллионом лет, и в этой неизменности, в этой абсолютной предсказуемости каждого следующего цикла было нечто более страшное, чем в любом хаосе, - потому что хаос хотя бы содержит в себе возможность изменения, возможность конца, возможность чего-то нового, а здесь не было ничего нового, здесь была только бесконечная репетиция одного и того же момента, одной и той же секунды, растянутой на геологическую вечность, и в этой секунде, в этом моменте, заключена была вся жизнь целой цивилизации, все её надежды и страхи, все её мысли и чувства, всё, что делало Ксил'ик, - и всё это теперь превратилось в камень, в ритм, в бессмысленное повторение, в фантомную боль континента, который никогда не был живым, но уже никогда не сможет стать по-настоящему мёртвым.

Планета продолжала своё существование, и мицелий продолжал свою работу, и где-то в глубине, под тысячами тонн камня и хитина, под слоями минерализованных гиф и осадочных пород, под всем тем, что составляло тело этого странного, невозможного организма, зарождалось нечто новое - не мысль, не сознание, не разум в привычном понимании, а какое-то иное качество, какая-то новая ступень организации материи, которая, возможно, через миллион или через сто миллионов лет приведёт к тому, что планета наконец осознает себя, поймёт, что она страдает, и тогда - либо найдёт способ прекратить это страдание, либо, что более вероятно, продолжит страдать уже осознанно, что будет неизмеримо хуже, потому что осознанное страдание - это единственное, что действительно заслуживает названия ада, а всё остальное - просто биохимия, просто физика, просто камни, растущие в форме клешней и глаз и сердец, просто вселенная, играющая сама с собой в игру, правил которой никто не знает и знать не может, потому что знать некому.

Глава 2: Анатомия пустоты

Существует особый род тишины, который возникает не от отсутствия звуков, а от отсутствия того, кто мог бы их услышать. На планете, где не осталось ни ушей, ни мозга, способного преобразовать колебания воздуха в восприятие, любое движение было беззвучным по определению - не потому, что оно не создавало вибраций, а потому, что вибрации эти уходили в никуда, поглощались камнем, рассеивались в разреженной атмосфере, не оставляя после себя ничего, кроме самого факта своего существования, который, впрочем, тоже никем не фиксировался и не осмыслялся.