Денис Убирайло – ПРИЗРАКИ ЖЕЛАНИЙ (страница 3)
Сердце Веры бешено колотилось. Она с ненавистью смотрела на запонку. Она не хотела знать, чего не успела захотеть эта женщина. Она хотела закрыть глаза и убежать.
Но она сняла правую перчатку. Пальцы холодные, влажные.
«Делайте», – сказал Орлов. Его голос был нейтрален, но в нём сквозила та же холодная любознательность, с какой он, должно быть, рассматривал под микроскопом редкий вирус.
Вера взяла запонку.
-–
Мир растворился в звуке. В грохоте метро. В скрежете тормозов, в гуле голосов, в ритмичном стуке колёс. И поверх этого – голос. Мужской, приятный, чуть насмешливый:
«…и тогда сова становится не символом мудрости, а символом того, кто бодрствует, когда все спят. Как ты, Таня. Ты всегда настороже».
А потом— чувство. Острое, колющее, сладкое и горькое одновременно. Желание. Желание поверить. Поверить, что этот голос говорит правду. Что она – особенная. Что её бодрствование кому-то нужно. Желание положить голову на плечо незнакомца в переполненном вагоне и на секунду закрыть глаза. Всего на секунду.
И тут же – удар. Не физический, а удар предательства. Осознание, что голос лгал. Что «сова» – не комплимент, а насмешка. И последнее, пронзительное, яростное желание, вырвавшееся из самой глубины:
«УСЛЫШЬ. УСЛЫШЬ, КАК Я ЛОМАЮСЬ».
-–
Вера дернулась, как от удара током. Запонка выскользнула из пальцев и со звонком упала на стеклянный стол. Она тяжело дышала, перед глазами плясали чёрные точки.
«Первичный отчёт, – раздался голос Орлова. Он сидел, не шелохнувшись, руки сложены на столе. – Что было?»
«Метро… – выдохнула она. – Голос мужчины. Комплимент… про сову. Она хотела… хотела поверить ему. Расслабиться. А потом… она поняла, что он её обманывает. И её последнее желание… чтобы он услышал, как она… ломается».
Орлов быстро печатал. «Хорошо. Конкретика. Теперь вторичный отчёт. Материал предмета».
Вера с трудом перевела взгляд на запонку. «Серебро… 925 пробы. Машинная обработка, но детализация когтей… ручная доработка. Следы… следы окисления в углублениях. Её давно не чистили. На задней стороне… царапина. Свежая. Как будто её… оторвали».
«Отлично, – сказал Орлов, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее удовлетворение. – Вы смогли переключиться. Эмоциональная перегрузка снизилась на 40%, судя по вашей физиономической реакции. Вы поняли принцип».
Он откатился к мини-барчику, встроенному в стену, и налил в стакан воды. Пододвинул его к Вере.
«Пейте. Медленно».
Она выпила. Вода была ледяной, но она помогла прочистить сознание.
«Кто… кто был тот мужчина?» – спросила она хрипло.
«Неизвестно. Возможно, убийца. Возможно, случайный попутчик, чей голос она запомнила в последние минуты. Важно другое. Её желание – «чтобы услышали, как она ломается». Это не желание жизни. Это желание быть увиденной в своей агонии. Созвучно с посланием нашего «Библиофила» – «чтобы меня прочли». Мы имеем дело не с банальным маньяком. Мы имеем дело с нарциссической травмой, вывернутой наизнанку. Он не просто убивает. Он создаёт сцену, где жертва играет свою последнюю, незавершённую пьесу. А он – режиссёр и единственный зритель».
Он снова посмотрел на неё, и в его глазах горел холодный, безэмоциональный огонь исследователя, напавшего на след.
«Вы, Вера Ильинична, для него можете стать… соавтором. Единственным существом, способным не просто увидеть спектакль, но и прочувствовать его замысел. Это делает вас уникально ценным. И уникально уязвимым».
«Что мы будем делать?» – спросила она, и её собственный голос показался ей чужим, более твёрдым.
«Мы будем тренировать ваш «селектор». Каждый день. Я буду давать вам вещи – сначала слабые, потом сильнее. Вы будете учиться не тонуть в сигнале, а извлекать из него данные. Параллельно мы будем анализировать дело «Библиофила». Вы будете моим сенсорным детектором. Я – аналитическим процессором. Вместе мы построим его психологический портрет не на предположениях, а на эмпарических данных».
Он поднялся и подошёл к окну, глядя на серую ленту реки. «А ещё я научу вас кое-чему ещё. Технике «тихого прикосновения».
Вера нахмурилась. «Что это?»
«Вы будете прикасаться к вещам, которые принадлежали… никому. Или вам самим. И концентрироваться на создании своего собственного, слабого желания. Например: «Я хочу, чтобы чай остыл». И пытаться «почувствовать» это своё желание через предмет. Это тренировка контроля над каналом. Чтобы вы могли не только принимать, но и… слегка модулировать сигнал. Заявлять о своём присутствии в эфире».
Идея показалась ей кощунственной и невероятной. «А если… если это привлечёт его внимание? «Библиофила»?»
Орлов повернулся. На его лице впервые промелькнуло что-то, почти похожее на улыбку. Без тепла, лишь как изгиб лезвия.
«Возможно. Но если он почувствует в эфире ещё одного «вещателя», ещё одного знатока языка желаний… он либо испугается и уйдёт в тень. Либо… выйдет на контакт. И тогда мы его поймаем. Это риск. Но игра стоит свеч. Вы согласны?»
Вера посмотрела на свою правую руку, лежащую на колене. Бледную, с тонкими, почти прозрачными венами. Руку, которая была и оружием, и раной, и дверью в мир призраков.
Она сжала её в кулак, потом разжала.
«Я согласна», – сказала она тихо, но чётко.
Она больше не была просто жертвой своего дара. Она была стажёром в лаборатории по изучению самой себя. Под руководством самого безжалостного и проницательного учёного, которого только можно было представить.
«Отлично, – сказал Орлов. – Первое домашнее задание. Вечером, дома, прикоснитесь к своей зубной щётке. Не думайте ни о чём. Просто прикоснитесь и попробуйте почувствовать… желание, чтобы щетина была мягче. Или чтобы паста была мятнее. Что-то простое и ваше. Завтра отчитаетесь. А теперь – следующий предмет».
Он снова открыл контейнер. На этот раз оттуда выглядывал старый, потрёпанный бумажник.
Вера глубоко вдохнула и снова сняла перчатку.
Путь в бездну начинался с протокола. И она сделала первый шаг.
-–
ГЛАВА 3. ЧЕРНОВИК ДУШИ
Неделя превратилась в странный, вывернутый наизнанку ритуал. Каждый день после работы Вера приходила в стерильный кабинет Орлова. На стеклянном столе её уже ждал «объект» в прозрачном пакете. Иногда это была зажигалка, иногда – детская игрушка, разорванное письмо, ключ от дома, которым никто уже не откроет дверь.
Она стала называть их в голове «носителями». Слово «вещь» было слишком безликим. Носитель – это сосуд. Гроб для желания.
Орлов был безжалостным тренером. Он заставлял её описывать вспышки до мельчайших деталей, а затем дробить их на составляющие: «Не «он хотел её вернуть». Опишите топографию желания. Его температуру. Его вес. Сравните с предыдущим образцом».
И она училась. Медленно, мучительно. Её мозг, десятилетия бежавший от любого намёка на чувство, теперь был вынужден нырять в самые густые его токи и выныривать с отчётом. Но метод «селектора» работал. Она уже не падала в обморок от сильных вспышек. Она могла, ощутив удар чужой тоски, тут же начать мысленно описывать: «Тоска идёт волной от центра груди, имеет горьковатый привкус, похожий на полынь, сопровождается зрительным образом – жёлтый абажур на столе, пятно от чернил…»
Это не делало переживание менее ужасным. Но оно делало его… управляемым. Как если бы вместо того, чтобы тонуть в бушующем океане, она изучала его с борта корабля, занося в журнал данные о волнах, ветре и течениях.
Одновременно они работали над «Библиофилом». Орлов принёс фотографии с первых двух мест преступлений. Не самих тел, а обстановки. Композиции.
«Смотрите, – он указывал на снимок библиотечного кресла. – Книга Данте открыта на песне о граде Дит. Ад. Но тело расположено спокойно, почти созерцательно. Он дал жертве «прочитать» её участь? Или это его собственный комментарий?»
Вера молчала, глядя на фото. От него не шло никакого сигнала – это была всего лишь бумага. Но её память подсказывала то кристальное желание: «ЧТОБЫ МЕНЯ ПРОЧЛИ».
«Он не просто убивает, – сказала она вдруг, осознавая это по мере того, как слова срывались с губ. – Он… завершает их. Как предложение. Ставит точку там, где они оставили многоточие. Он даёт их истории финал. Пусть и ужасный».
Орлов замер, его глаза сузились. «Продолжайте».
«Жертва в библиотеке… что это был за человек?»
«Алексей Воронов, 58 лет. Бывший профессор философии, уволенный за скандал с плагиатом. Занимался составлением каталога для частного коллекционера. Жил один. В долгах».
«Несостоявшийся учёный, – прошептала Вера. – Его желание… быть прочитанным, признанным… оно так и висит в воздухе. А этот… «Библиофил»… он как будто говорит: «Вот твоя книга. Вот твой финал. Тебя прочтут». Он не маньяк. Он… архивариус трагедий».
Орлов откинулся на спинку кресла. В его взгляде было что-то новое – не просто научный интерес, а глубокое, личное признание.
«Вы выходите на его частоту, – сказал он тихо. – Вы начинаете мыслить его категориями. Это и хорошо, и опасно».
«А вторая жертва? Букинист?»
«Пётр Елисеев, 67. Владел лавкой старых книг. Критиковал современных коллекционеров, называл их «стяжателями духа». Открытка, которую он держал… она была адресована женщине, умершей пять лет назад. Он так и не отправил её».
«Желание сказать «прости»… – Вера закрыла глаза. – И он поставил ему эту точку. Дав в руки неотправленное письмо».