Денис Сытин – Град (страница 2)

— Случайность, говорят. Залётный, говорят. А я тебе говорю — не залётный он был. Он точно шёл. На дом. Как будто знал.

Макс смотрел на свежий холмик. На венки — казённые, из жестких пластмассовых цветов. На фантик, который он сам положил на землю — тот самый, от бутерброда, мятый, с остатками фольги.

— Кого знал? Бабку с гипертонией?

— Я не знаю, кого. — Семёныч не обиделся, только голову ниже опустил. — Но он не плутал. Он прямо шёл. Я видел. Я тридцать лет за рулём — я вижу, когда прямо, а когда плутают.

Повисла пауза — густая, как смола. Ветер шевелил сухую траву на соседних могилах, гнал по асфальту обрывки газет.

— Я её тридцать лет знал, Макс. Тридцать. — Голос Семёныча сел, стал почти шёпотом. — Она меня из ямы вытащила, когда я пил после развода. Просто пришла и сказала: «Вставай, дурак. Кому ты такой нужен?» И я встал.

Макс повернулся к нему, посмотрел в красные, навыкате глаза.

— Она всем так говорила. Это был её метод.

— Метод. — Семёныч вытер лицо рукавом — не от слёз, от ветра. — А теперь кого? Кто теперь скажет?

Макс не ответил. Только положил руку на плечо Семёнычу — точно так же, как тогда, у БСМП, после её смерти. Жест уже становился привычным, почти родным.

---

Город жил своей жизнью. Макс шёл от кладбища пешком — не хотел ни в машину, ни в автобус, ни к себе в пустую квартиру. Хотелось двигаться, глотать воздух, не думать. Но думалось само.

Пробки, кофейни, смех. Девушка в ярком платье вела за руку малыша. Старушка с авоськой выходила из магазина. Мужчина в галстуке говорил по телефону и улыбался.

Контраст резал, как ножом по открытой ране. Они жили. А Валентины Петровны больше не было.

Он остановился у светящегося щита. Реклама — огромная, на полдома. Красивая женщина с кибернетической рукой. Рука светилась голубым, изящные линии, платина и лазурь, тонкая работа — не протез, украшение. Текст: «Обнови себя. Будь совершенным. «Панацея-Био» — протезы премиум-класса».

Макс смотрел на эту руку — и видел другую. Сухую, в морщинах, с набухшими венами. Которую держал, когда она умирала.

Внутренний голос зазвучал ровно, без надрыва:

«Вот он, протез. Который носят как сумочку. Как часы. А есть другой — который ставят, потому что без него сдохнешь. И есть третий — который ставят, потому что кто-то заплатил за твой орган. Я ещё не знаю, как он выглядит. Но я увижу».

В витрине напротив он разглядел своё отражение — осунувшееся, с тёмными кругами, в мятом пальто. Рядом с рекламой совершенного тела — сломанный человек.

Отвернулся.

И тут же увидел другую вывеску: скромную, без голубых огней, на сером здании. «ЧВК "Тиран". Твоя страна ждёт тебя. Контракт — полгода».

---

Забегаловка напротив вербовочного пункта была дешёвой — пластиковые столы, жирные пятна на скатертях, запах пережаренных котлет и дешёвого табака. Макс сидел у окна, крутил в руках чашку с давно остывшим кофе. Кофе был растворимым, горьким, перестоявшим — как всегда. Он привык.

Смотрел на дверь вербпункта.

Ещё не зашёл. Не мог решиться. Или мог, но боялся — не смерти, нет, — боялся, что шаг этот окажется неправильным. Что Валентина Петровна с той стороны посмотрит и покачает головой.

За соседним столиком двое. Один — в штатском, но с военной выправкой: широкие плечи, короткая стрижка, пальцы в табачных мозолях. Второй — помоложе, в неброском костюме, с планшетом. Вербовщик. Пили пиво, говорили громко — чувствовали себя хозяевами жизни.

Макс прислушался.

— …так ты говоришь, контракт на полгода? — Голос военного — густой, прокуренный. — Да кто ж полгода выживает?

Вербовщик откинулся на спинку стула, усмехнулся — по-деловому, беззлобно:

— Это маркетинг. Полгода — звучит терпимо. А потом продлевается автоматически. Они подписывают мелкий шрифт, а читать никто не читает. Тем более — медики. Им вообще мозги пудрить не надо. Они идут, потому что «нужны». Идеалисты.

Военный хмыкнул, коротко, горько:

— Идеалисты долго не живут.

— А нам долго и не надо. — Вербовщик допил пиво, поставил кружку. — Нам надо, чтобы они подписали. Дальше — не наша проблема. С медобразованием сейчас золото. Полевых хирургов отрывают с руками. Чем больше дырок, тем выше ставка.

Макс замер. Чашка застыла на полпути ко рту.

— А что с теми, кто возвращается? — спросил военный. — Которые контракт до конца?

Вербовщик пожал плечами, взял со стола салфетку, принялся рассеянно рвать на полоски.

— Никто не возвращается. Либо остаются, либо… — он запнулся, подбирая слово, — ну, ты понял. Система не любит свидетелей. А эти, с Ленты, они же видят. Они понимают. Зачем им возвращаться?

Макс поставил чашку. Кровь отхлынула от лица, к рукам прилила — ладони стали горячими, липкими. Он вытер их о штаны, встал.

Оставил деньги на столе — пятерку, не глядя.

Вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, отрезвил.

Пересёк дорогу. Открыл дверь вербовочного пункта.

---

Внутри было стерильно — белый свет, пластиковые стулья, тишина. На стенах — карты, плакаты с патриотическими лозунгами, портреты командующих. В углу — кулер с водой.

Трое ждущих. Молодой парень лет двадцати, прыщавый, в дешёвой ветровке — дёргал ногой, не мог усидеть на месте. Женщина с усталым лицом, в поношенной куртке, смотрела в стену. И ещё один — мужик под сорок, с нашивками за ранения, сидел неподвижно, как каменный.

Макс сел на свободный стул. Парень покосился на него, хотел что-то сказать — не решился.

Из кабинета вышел вербовщик. Тот самый — из кафе. Гладкий, с улыбкой, приклеенной как второй рот. Планшет под мышкой. Оглядел приёмную, заметил Макса, улыбка стала чуть шире:

— О, вы, я вижу, по делу? Проходите, не задерживайтесь. У нас сегодня поток.

---

Кабинет — стол, два стула, компьютер. На стене — карта Ленты с разноцветными зонами. Вербовщик листал его документы, кивал, что-то помечал в планшете. Макс сидел прямо, руки на коленях, смотрел на столешницу — царапанную, в чернильных пятнах.

— Фельдшер скорой помощи, БСМП, стаж семь лет… Отлично. — Вербовщик поднял глаза, улыбнулся по-деловому. — Просто отлично. Вы нам нужны, доктор. На Ленте каждый медик на вес золота. Буквально.

— Условия? — спросил Макс, не поднимая головы.

Вербовщик подался вперёд, положил локти на стол, заговорил вкрадчиво, перечисляя, как по списку:

— Контракт — полгода. Подъёмные — сразу на счёт. Полное медицинское обеспечение. В случае ранения — эвакуация в тыл, лучшие госпитали. Протезирование — бесплатно, новейшие модели.

Макс вспомнил рекламу «Панацеи-Био». Светящуюся руку.

— Протезирование. Это щедро.

Вербовщик не заметил сарказма, обрадовался:

— Мы ценим наших людей. Особенно — специалистов. Вы же понимаете: война — это не только потери. Это ещё и… обновление. Апгрейд, если хотите.

— Я не хочу апгрейд. Я хочу лечить.

Улыбка на секунду застыла, потом снова стала тёплой, профессиональной.

— Ну, лечить — это само собой. Без лечения какой апгрейд?

Он протянул Максу контракт. Толстую пачку бумаг — мелкий шрифт, герб ЧВК на первой странице, стилизованный зверь, не то волк, не то дракон.

Макс взял ручку.

И в этот момент начался град.

---

Град обрушился на крышу — дробно, часто, зло. Будто кто-то рассыпал над городом мешок гвоздей. Макс вздрогнул — рефлекс, который теперь, видно, останется навсегда.