Денис Сытин – Буровей (страница 2)
Истерический мутизм. Шок. Увидела, как подруга умирает. Или что-то, что страшнее смерти.
Жора потянулся было за сигаретой, но вспомнил, что бросил год назад. Вместо этого он потушил свет и подошел к окну.
За хутором лежала ночная степь. Не черная, а густо-синяя, бархатная, усыпанная искрами звезд. Ни одного огонька человеческого жилья. Только Млечный путь, раскинувшийся над землей, как серебряная река. И ветер. Все тот же ветер, который гудел в проводах, шуршал сухой полынью, стонал в щелях ставен.
И вдруг – вспышка. Яркая, ослепительно-белая, как от сварки. Но не сверху, с неба. А будто из-под земли, там, где темнела зубчатая полоса леса у реки. Она озарила на секунду край чащи, старый, корявый дуб на кургане и… фигуру. Одинокую, сгорбленную фигуру человека, стоящую на самом бугре, как на пьедестале. Свет погас мгновенно, оставив после себя зеленые пятна в глазах и оглушительную, абсолютную темноту.
Жора замер, впиваясь взглядом в то место.
Гроза. Далекая молния. Или ребята с фарами…
Но оттуда, с реки, донесся звук. Сначала тихий, сливающийся с шелестом камыша. Потом четче. Как будто десятки, сотни детских голосов что-то нашептывают нараспев. Не слова, а какой-то странный, щелкающий, шипящий поток, похожий на стрекот цикад, но с жуткой, узнаваемой интонацией. Шепот набирал силу, сливался в единый, нечеловеческий хор, завывал в унисон с ветром, а потом – резко оборвался.
Тишина, наступившая после, была звонкой, как удар по стеклу.
– Хватит, – прошептал Жора себе. – Довольно. Усталость, дорога. Завтра начну с матери, со свидетеля. Три дня. Взял и вынес отсюда.
Он лег на жесткую, скрипучую кровать, закрыл глаза. В доме было тихо. Слишком тихо. Казалось, даже мыши затаились.
И тогда он услышал щелчок. Точно такой, какой издает плохо пригнанная дверь или половица под весом. Щелчок из соседней комнаты, которая, согласно ключам, была пустым сараем для старья.
Сердце екнуло где-то внизу живота. Жора замер, прислушиваясь.
Потом – скрежет. Длинный, мучительный, будто по кирпичной стене снаружи медленно, с нажимом, провели огромным гвоздем или осколком шифера. Звук шел снизу вверх, до самого карниза, и там затихал.
Холодный пот выступил на спине. Ветка. Скребет по крыше. Или тот самый виноград…
Он медленно приоткрыл глаза, повернул голову к углу комнаты.
В самой густой тени, куда не добивал лунный свет, горели два бледных, зеленоватых огонька. Как свет гнилушки. Как глаза ночного зверька. Но не мигали. Просто висели в темноте, неподвижные, на высоте не больше полуметра от пола. И смотрели на него.
Крыса. Или хорек. Забрел с улицы. Вот и всё.
Но логика в этот момент казалась хрупкой бумажкой. Он лежал, не двигаясь, чувствуя, как холод от матраса проникает сквозь одежду. Глаза в углу не шевелились. Просто светились. Тихо. Неприязненно.
Как глаза того ворона на крыше.
«Разберись. Без шума», – прозвучало в памяти.
Жора медленно, стараясь не скрипеть пружинами, сел. Нащупал на столе тяжелый тактический фонарь. Включил.
Яркий, сконцентрированный луч, как копье, пронзил темноту и уперся в угол.
Там было пусто. Только груда старых газет, покрытых пылью, да паутина, колышимая сквозняком. Никаких глаз. Никаких следов.
Он выдохнул, почувствовав, как дрожь отступает. Нервы. Точно нервы. И усталость.
Он выключил фонарь, снова лег. Закутался в одеяло, хотя ночь была душной. Через несколько минут услышал новый звук. Тонкий, едва уловимый, будто кто-то прямо за тонкой стеной флигеля, на улице, быстро-быстро шепчет одно и то же слово на странном, гортанном наречии. Шепот сливался с ветром, но его ритм был иным – живым, настойчивым, полным какого-то древнего, незнакомого гнева.
Жора натянул подушку на голову и зажмурился изо всех сил.
Завтра. Завтра все будет иначе.
А ночь за окном была еще долгой, и ветер, донской ветер, продолжал гутарить свои бесконечные, неспешные истории – о земле, о воде, о том, что было здесь задолго до первых домов и людей, и что, возможно, никуда не уходило.
Глава 2. Чёрные колоски
Утро началось со звона. Не колокольного, а тонкого, пронзительного, будто кто-то бил стеклянной палочкой по краю хрустального бокала. Звон стоял в ушах, даже когда Жора открыл глаза. Он лежал, уставившись в потолок, покрытый трещинами, как карта неведомых земель. Воздух в комнате был тяжелым, спертым, пахнущим пылью и своим собственным, невыспавшимся потом.
Сон. Кошмар. Слуховые галлюцинации от переутомления, – методично, как мантру, повторял он про себя, откидывая одеяло. Пол под босыми ногами был холодным, липким от ночной сырости.
Звон постепенно растворился в привычном утреннем гуле: крики петухов где-то за три двора, лай собаки на цепи, отдаленный рокот трактора. Обычные звуки. Здоровые звуки. Жора глубоко вдохнул, пытаясь втянуть в себя эту нормальность. Он умылся ледяной водой из жестяного таза, побрился, глядя в крошечное, мутное зеркальце. Его отражение – темные глаза с синевой под ними, упрямый подбородок – казалось ему сейчас чужим, потертым. Лицо человека, которого загнали в угол и заставляют играть не по своим правилам.
На столе лежало дело. Черно-белая улыбка Аленки Кравцовой. Он ткнул пальцем в фотографию.
– Ладно, солнышко. Давай по порядку. С чего всё началось?
Первым пунктом был дом. Дом девочки.
-–
Хутор под утренним солнцем казался менее зловещим, но более чужым. Лучи били в стену заборов, отбрасывая длинные, острые тени. Переулки были пусты. Только кошка, худая, как тень, шмыгнула под ворота. Воздух пахл жареным луком, сеном и нагретой жестью. Жора шел по указаниям Трофима Игнатьича, чувствуя на себе взгляды из-за ставней. Хутор смотрел. Молча. Выжидающе.
Дом Кравцовых оказался на самом краю Громков, у самого спуска к пойме. Небогатый, но крепкий, под крашеной жестью, с резными наличниками, почерневшими от времени. Во дворе – «баз» – царил беспорядок, словно жизнь здесь замерла. Неубраные грабли, опрокинутое ведро, на крыльце горкой лежала детская обувь. И тишина. Та самая, звенящая тишина, что бывает в доме, где только что умер ребенок.
Дверь открыла та самая женщина с похорон. Мать. Наталья. Она казалась еще более хрупкой, чем вчера. Руки висели плетьми, лицо было восковым, неживым. Глаза смотрели сквозь Жору, куда-то в пространство за его спиной.
– Заходите, – голос был беззвучным шепотом, как шелест сухой бумаги.
В горнице пахло ладаном и затхлостью. На столе, под образами, горела лампадка, освещая фотографию Аленки в траурной рамке. Рядом стоял недопитый стакан воды.
Жора представился, извинился за беспокойство. Говорил мягко, по-деловому. Женщина кивала, не слыша.
– Наталья… Можно посмотреть комнату Алены? И поговорить с вашим сыном? Видел его вчера.
В этот момент из соседней комнаты вышел тот самый парень в спортивной куртке. Степан. Он был без куртки теперь, в простой футболке, и Жора увидел на его предплечьях и шее старые, сведенные шрамы, похожие на ожоги. Лицо – угловатое, с жестким взглядом.
– Чего надо-то? – бросил он, блокируя проход вглубь дома. – Все уже ваши посмотрели. Сердце. Сказали.
– Степа, – безжизненно прошептала мать.
– Мне нужно для отчета, Степан, – Жора сохранял спокойствие. – Уточнить детали. Чтобы не беспокоили потом.
– Деталей нет, – отрезал парень. – Ушла вечером со Светкой гулять. Не вернулась. Нашли в лесу. Всё.
Но его глаза, темные и горящие какой-то внутренней, тлеющей злобой, говорили о другом. Они кричали, что ничего не кончилось, что всё только начинается.
– В руке у нее что-то было, – осторожно сказал Жора. – Колоски какие-то.
Наталья Кравцова вздрогнула, как от удара током. Степан сжал кулаки.
– Сорняк. Случайно взяла. Что вы к этому пристали?
– Покажите мне её комнату, – сказал Жора, и в его голосе впервые зазвучала не просьба, а прямая, следовательская интонация.
Степан задержал взгляд, потом фыркнул и посторонился.
– Смотрите. Только ничего не трогайте.
Комната была маленькой, солнечной. Постель заправлена, на столе – учебники, закладка в тетради по математике. На подоконнике – горшок с геранью. Цветок был жив, но листья его по краям закручивались, чернели, словно от мороза. Жора подошел ближе. Не мороза. Словно кто-то обжег их по контуру. На полу, у кровати, лежала тряпичная кукла, самодельная. Одна ее рука была оторвана.
Ощущение было нехорошим. Комната не выглядела покинутой. Она выглядела… застывшей. Как будто время в ней остановилось в момент чего-то ужасного. Жора почувствовал холодный мурашек по спине.
– Она что-нибудь боялась перед… последним днем? – спросил он, глядя на Степана, стоявшего в дверях.
– Нет. Обычная была.
– А «буровей»? – рискнул Жора, вспомнив вчерашний шепот старухи.
Эффект был мгновенным. Степан побледнел, губы его искривились.
– Кто вам эту чушь наговорил? Старые бабы болтают! Никакого буровея нет!
– А что это? – не отступал Жора.
– Место такое. В лесу. Овраг. Заброшенный. Дети там раньше играли, – вмешалась мать, не глядя на них, гладя рукой край стола. – Говорили, что там… нехорошо. Шумы. Но это сказки. Аленка умница была, не пошла бы туда.
Но в ее голосе не было уверенности. Была смертельная усталость и тот же страх, что витал над всем хутором.