Денис Сытин – Буровей (страница 1)
Денис Сытин
Буровей
Глава 1. Привоз
Ветер был первым, кого Жора встретил в облуправлении. Не человек, а именно ветер – сквозняк, гулявший по длинному, вылизанному до стерильного блеска коридору. Он нес с собой запахи: пыли из-под старых шкафов, дешевого кофе из автомата, едкой химии для полов. И что-то еще. Тишину. Тот особый, густой вид тишины, что бывает в местах, где все уже решено без тебя. Жора Соболевский стоял у окна, упираясь лбом в холодное стекло, и видел не свое отражение, а внутреннюю картинку: толстую папку с делом «Сеть». В ней была его полугодовая работа, тонны распечаток, расшифровок звонков, фотофиксаций. Еще месяц, максимум два – и он бы пришел с обысками к людям, чьи портреты висели в кабинетах на этажах повыше. Он уже мысленно слышал этот звонкий, удовлетворяющий хруст карьеры.
Вот как, Георгий Витальевич, – язвительно подумал он. – Значит, твоя сеть порвалась, не успев затянуться. Значит, у больших рыб есть свои большие сети.
Полковник Михеев изучал бумагу на столе, будто впервые видя свою подпись.
– Соболевский, ситуация, – он откашлялся, не поднимая глаз. – Командировка. В Громках, это хутор у станицы Базковской, на Дону. ЧП. Девочка погибла. Десять лет. Местные… – он нахмурился, подбирая слова, – взбудоражены. Шепчутся о нехорошем. Надо разобраться. Аккуратно. Поедешь, посмотришь. Формально – расследование. По факту – найди нормальную причину, закрой дело и успокой людей. Без лишнего шума.
Жора молчал. Внутри все сжалось в холодный, тяжелый ком. Это не командировка. Это ссылка. Пока он будет копаться в какой-то деревенской трагедии, его «Сеть» тихо и благополучно распутают, доказательства «утеряют», а свидетели «забудут» свои показания. Полковник протянул ему листок-распоряжение и тонкую, почти пустую папочку.
– Там вводные. Кравцова Алена. Остановка сердца, но есть нюансы. Разберись. И, Жора… – наконец полковник посмотрел на него, и в его взгляде мелькнуло нечто похожее на усталое понимание. – Быстро.
Быстро. Чтобы я не успел вернуться к своему.
Жора взял бумаги. Кивнул. Развернулся и вышел под прощальный вздох сквозняка в коридоре.
-–
Дорога на юг была прямой и гипнотизирующей. Ростовский смог сменился запахом раскаленного асфальта, потом – горячей пыли и полыни. Редкие встречные машины неслись, не сбавляя хода, заляпанные грязью с проселочных дорог. Пейзаж за окном был плоским, выжженным, бесконечным. Степь. От нее веяло древним, равнодушным спокойствием. Иногда далеко на горизонте темнела полоса леска у реки, или над курганом кружил коршун, застывший в липком воздухе. Радио Жора выключил еще в городе. Тишину нарушал лишь свист ветра в неплотно прикрытое стекло и навязчивый, монотонный стрекот цикад, долетавший даже в салон. Звук, похожий на работу невидимого, гигантского механизма.
Идеально. Через три дня этого стрекота я начну различать слова. А через неделю – отвечать.
Но горькая ирония не спасала. Жора чувствовал себя человеком, которого услали разбираться с муравейником, пока в городе делят золотой прииск. Он привык к бетону, цифрам, холодной логике выгоды. А его посылали туда, где правда, возможно, пряталась не в документах, а в суевериях и в страхе, который старше любого закона.
-–
Указатель «Хутор Громковский (Громки)» был покосившимся, краска облезла до ржавого металла. Жора свернул на грунтовку, и его сразу обволокло облаком белого, удушливого тополиного пуха. Он летел повсюду, забиваясь в решетку радиатора, лип к лобовому стеклу. А за пеленой пуха встал сам хутор.
Контраст оглушил. С одной стороны – простор, от которого захватывало дух. Сизо-зеленая лента Дона на горизонте, бескрайняя, колышущаяся на ветру степь, уходящая в дрожащую марева даль. Небо, огромное, как опрокинутая чаша. А с другой – сам хутор: кривые, тесные переулки между высокими кирпичными заборами. Узкие, как щели. Стены, выгоревшие на солнце до цвета охры, резные старые ставни, спутниковые тарелки, ржавые баки для воды. Давление стен посреди абсолютной свободы.
И запахи. Терпкая полынь, пыль, сладковатый запах речной сырости и еще что-то – теплый, густой дух жизни: навоз, сено, дым из печки.
На въезде, прямо у покосившегося указателя, стояла толпа. Черные платки, темные рубахи, снятые папахи в руках у мужчин. Похороны. Жора замер. Нельзя было проехать, да и не хотелось. Он заглушил двигатель. Тишину, полную стрекота и ветра, разорвал вой. Высокий, горловой, нечеловеческий голос плакальщицы:
– Забрали дитятко мое, свет мой ясный! Зацвела – и не расцвела! В самый-самый расцвет! Кто тебя, рыбка, сглазил, кто тебя, ласточка, окликнул?!
Люди стояли, сгорбившись. Но Жора, привыкший читать позы, увидел не просто скорбь. Он увидел напряженную, звенящую тишину внутри общего горя. Каменные лица стариков. Страх. Он был в сцепленных, белых от напряжения пальцах женщин, в слишком прямых, как палки, спинах мужчин, в бегающих, не находящих места взглядах.
Его глаза нашли мать. Молодая еще женщина, лицо – застывшая белая маска. Глаза – сухие, пустые. Как два высохших колодца. Рядом с ней – парень лет двадцати, в застиранной спортивной куртке. Он сжимал кулаки так, что суставы побелели, а взгляд его, темный и острый, как шило, метался по толпе, выискивая, выслеживая кого-то.
Маленький белый гроб пронесли мимо машины Жоры. От него пахло травами – мятой, полынью, чем-то еще горьким.
Он вышел. Ветер тут же облепил его пиджак пылью и пухом. К нему, тяжело ступая по раскаленной земле, подошел седой казак с усами, похожими на крылья птицы. Лицо – как вырезанное из старого корня.
– Кого надо? – голос был низким, обкатанным ветрами. Глаза, узкие, оценивающие, скользнули по Жоре с ног до головы.
– Соболевский. Следственный комитет. По делу.
Казак кивнул, будто ждал именно этого. Ни тени удивления.
– Попозже, опер. Сейчас не время. Звать Трофим Игнатьич, староста. Правление – белое здание с колоннами. Там Марина Васильевна, ключи от флигеля даст. А вечереть будешь у меня.
– Вечереть? – автоматически переспросил Жора.
– Ужинать, – буркнул Трофим Игнатьич и, круто развернувшись, пошел за уходящей процессией, растворившись в черной толпе.
Жора смотрел им вслед. Толпа, как живое черное существо, поползла вверх, к кладбищу на взгорке. Солнце, тяжелое и медное, било в спину. Степь вокруг гудела – миллионы цикад, ветер в проводах, далекий шелест камыша с реки. И в этом гуле, сквозь заунывный плач, ему почудился другой звук. Сухой, шелестящий, как будто кто-то провел сжатой горстью по сухим стеблям бурьяна. Несплошной, а отрывистый. Словно осторожные шаги. Он резко обернулся.
На пыльной дороге никого. Только старый, лысоватый ворон сидел на коньке крайней, покосившейся крыши. Он сидел неподвижно, и его черное, бусинное глазко было направлено прямо на Жору. Не на похороны, не на степь. На него. Смотрело немой, бездонной пустотой.
Жора сглотнул. Нервы. Просто нервы. Ты приехал разбираться со смертью, а не слушать степные сказки.
-–
Флигель оказался маленьким, душным, пахнущим прошлым веком: пылью, сухими травами и печным дымом. Вечер Жора провел за столом в «базу» старосты – большом, прохладном дворе под сенью старого винограда. Стол ломился: соленые арбузы, сало с прожилками, вареная картошка в мундире, пахнущая укропом, домашняя колбаса с чесноком. Мужики, коренастые, молчаливые, говорили о своем.
– У Петровича кобыла жеребиться не может, вторые сутки мучается, – хмуро сказал один, разламывая хлеб.
– Вчерашняя гроза за рекой, молнии били, будто в одно место, – добавил другой, глядя в темноту за воротами. – Старые тополя трещали.
– А в Базковской трактор в балке увяз, так и бросили, – вставил третий. – Грунт там зыбкий, ненадежный.
О девочке – молчали. Или говорили так, словно слова были раскаленными углями.
– Аленка-то… с сердцем, говорят, неладно было, – пробормотал кто-то в сторону.
– Да уж какое там сердце, – вдруг прошипела старая женщина, вся в черном, с лицом, как сморщенное яблоко. – Она ж по лесу ночью, у самого буровоя… – На нее зашикали, замахали руками. Она обиженно смолкла, уткнувшись в пустую тарелку.
Буровей. Жора запомнил слово. Звучало как прозвище для оврага, урочища. Или как имя чего-то нехорошего.
– А священник у вас свой есть? – спросил он, вспомнив, что в деле мелькала запись о возможном «осквернении» места.
Наступила тишина, густая, как сметана. Мужики переглянулись.
– Отец Андрей, – наконец сказал Трофим Игнатьич, наливая себе из глиняного кувшина мутной, пахнущей травой жидкости. – Он в храме на отшибе. Ему, храму-то, реставрация вроде светит. Только батя наш… – он махнул рукой, словно отсекая тему, – не в себе последнее время. Лучше к нему не ходи. Сам придет, если надо.
Позже, в темноте флигеля, при свете тусклой, мигающей лампочки, Жора изучал дело. Фотография девочки, Алены Кравцовой. Светлые, выгоревшие на солнце волосы, заплетенные в небрежные косички, острый, чуть вздернутый подбородок, веснушки. Обычное лицо. Найдена в лесу у реки, в двух километрах от хутора. Предварительная причина – внезапная остановка сердца. Но странности: в правой руке, судорожно сжатой, – несколько засохших, черных колосков какого-то растения. Не пшеница, не рожь. Что-то колючее, с крошечными крючочками. Под ногтями – земля, но анализ показал, что состав не совпадает с почвой на месте находки. И главное: была подруга, Светка Горбунова. Они пошли в лес вместе. Светка вернулась одна, в истерике, а потом замолчала. Совсем. Сидит дома, смотрит в стену. Не ест, не пьет, только губами шевелит.