Денис Старый – За Веру, Царя и Отечество! (страница 36)

— А хороша! — сказал Пётр Алексеевич. — Так и зависть во мне может пробудиться. Эку девицу генерал себе отыскал. А ты же могла бы…

Петр не договорил, но Анна ужаснулась. А если царь скажет, то как быть? Ужас… Она решила, что обязательно откажет. Даже противно стало и захотелось в объятья мужа. Вот кто точно защитит и всегда.

Аня, конечно, не нашла, что ответить. Мысленно она даже поблагодарила Бога за то, что государю всего лишь двенадцать лет. А если бы ему было семнадцать или больше? Тогда он, вероятно, уже прочувствовал бы женскую плоть, явно же государю скоро девиц подложат, и не стал бы себя останавливать — потребовал бы от Анны Ивановны близости.

Впрочем, она была не совсем права. Пётр Алексеевич, хоть и восхищался женщиной, но безмерно уважал своего наставника. Царственный подросток считал, что своим вниманием и простым общением с женой генерал-майора Стрельчина он лишь одаривает это семейство благосклонностью и приближает его к себе.

Ну а такое внимание, как мужчины, Петр считал хорошим тоном и комплементом. Тренировался в науке, которую ему еще не преподавали. Но, все же молодой царь несколько увлекся.

— Всё ли у тебя благополучно? — спросил царь, с трудом заставив себя перестать смотреть на глубокое декольте европейского платья, в котором Анна предстала перед ним.

— Всемилостивейше благодарю, Ваше Величество, — ответила Анна.

— Здрав ли мой будущий крестник? — последовал следующий вопрос.

— Божьей милостью, Ваше Величество. И благодаря вашему благосклонному отношению к нам, — тихим, но уверенным голосом произнесла Анна.

Она делала ровно то, чему её учил муж, учитель танцев, учитель манер. И кланялась по-европейски, и говорила внешне свободно, хотя внутри… Тряска была, как при десятибалльном землетрясении.

Единственное — вероятно, выбрала платье несколько более фривольное, чем следовало бы. Но кто разберёт, где грань между европейским нарядом и откровенным развратом? Кто-то мог счесть, что в таком виде перед царём может предстать лишь блудница. Анна же впервые одела именно этот наряд. Да в зеркало не посмотрелась, доверилась служанке Луизе, француженке.

Между тем, Анна, да и ее муж, не были новаторами или теми, кто сотрясает основы и наступает на традиции. Напротив, Стрельчины пока что считались ретроградами в быту, пусть и прогрессивными в делах. Ведь Егор Иванович не закупается европейской мебелью, одет ч, одет сам в… Да в необычную одежду. В такую, чтобы удобно было тренироваться. И вот это, все же, было, было сотрясением привычного уклада.

В так, мода на женские европейские платья набирала обороты. Дело было не в том, что женщины вдруг решили носить столь откровенные наряды. Просто, если Пётр Алексеевич видел часть того, что называли «цыцками», он становился особенно благосклонным, и у него можно было просить почти что угодно. Однако, поскольку к царю всё ещё относились как к ребёнку, не способному приподнять подол женщины, в подобном наряде не видели ничего предосудительного.

Так что кого не встретит Петр, то прям вываливается. Причем и глаза быстро взрослеющего подростка.

— Желаю поскорее окрестить твоих сыновей, — сказал царь и задумался. — Да! Двоих. И того ублюдка тоже. А твой муж, несомненно, воспитает в них достойных мужей нашего Отечества. Поглядим, кто из них кем станет. А я уж помогу, как отец их во Христе.

— Как будет угодно Вашему Величеству, — сказала Анна. — Большей чести для нас не найти.

— Как я погляжу, и тебя Стрельчин воспитал подобающе… И говоришь со мной так… Бабы так не говорят. Какие науки ты ведаешь? — поинтересовался Пётр Алексеевич, присаживаясь и сразу же начиная ёрзать на большом стуле.

— Цифири и грамоте обучена, Ваше Величество. Уравнения с неизвестным решаю, корень извлекаю… Танцы, манеры, этикет, иное. А ещё ныне голландский изучаю. Как сказал мой муж, у меня есть склонность к заморским языкам, — ответила Анна Ивановна, поймав себя на мысли, что ей нравится хвастаться перед этим мальчишкой.—

У неё проявлялась такая черта характера: она немного ревновала мужа даже к царю. К тому же Анна непременно хотела быть достойной — обучиться грамоте и наукам так, чтобы у мужа было больше тем для разговоров с ней. Порой она чувствовала себя неразумной дурой, неспособной ответить даже на не самые сложные вопросы. И пусть муж говорил, что любит её такой, какая она есть, но всё же…

Как бы не уверял Егор Иванович свою жену, что она сейчас может быть одна из образованнейших женщин России, Анна мнила себе, что не ровня мужу. Он знал все! Как считала женщина.

— Тогда не будем тянуть: до Рождественского поста мы должны окрестить ваших сыновей. А за мнение мужа своего не беспокойся. Скажешь, что такова была моя воля, — заявил государь.

После этих слов Пётр Алексеевич неожиданно преобразился: сменил недетский взгляд на женские прелести на серьёзное выражение лица.

— Сказывают, что ты хозяйство мужнее в порядке держишь. Так ли это? — спросил Петр.

— Наказами Егора Ивановича и молитвами Господу Богу, ваше величество, — отвечала Анна.

— Диву даюсь я… Боярин Фёдор Юрьевич Ромодановский сказывал мне, что ваше поместье приносит превеликий доход, словно бы не три тысячи двести крестьян нынче у Стрельчиных, а все тридцать тысяч. Ещё он рассказывал о многих новшествах, что принесли вам пользу, — сменил тему Пётр Алексеевич. — Ты ли занимаешься хозяйством, или у вас кто-то из европейцев этим заведует?

— По большей части я, Ваше Величество. Но, конечно, муж мой оставил бумаги, где расписал всё, как должно быть. А когда он жил в нашем поместье, то лично повелевал приказчику, да и мне, как и что делать, — уже более громким и решительным голосом отвечала Анна.

Когда государь не смотрел на неё с недетской похотливостью и речь шла о том, в чём Анна Ивановна неплохо разбиралась, её уверенность возрастала.

— Ну, так расскажи мне, в чём особая польза от выдумок твоего мужа, — попросил государь. — Приносил, было дело, муж твой косу…

На самом деле, когда Стрельчин преподавал уроки Петру Алексеевичу, он нередко рассказывал и о сельском хозяйстве, и о том, что нужно внедрять уже сегодня, чтобы завтра получать больший доход. Но одно дело — уроки, особенно если они мало подкреплены наглядностью и примерами. И совсем другое — сообщения Фёдора Юрьевича Ромодановского.

Кроме того, Ромодановский, которого Пётр Алексеевич прочил в главы Тайной канцелярии, рассказывал, что Артамон Сергеевич Матвеев немало чего перенимает для своих поместий у Стрельчина. А это уже серьёзный показатель того, что ныне воюющий генерал-майор совершает нечто полезное.

Да, Петр любил, когда ему сообщают что-то секретное. Тайная канцелярия пока ещё не была учреждена, но проект этой организации лежал на столе у Петра Алексеевича и оставался секретным. Царь пока не мог понять и усвоить, как может существовать Тайная канцелярия, работающая ещё и на внешнюю разведку.

Понятно, что крамолу на Руси нужно собирать и давить на корню. Но как можно внедряться в общество Франции или Голландии? Это же так далеко! К тому же у Петра Алексеевича складывалось впечатление, будто в тех странах живут сплошь хитрые и умные люди, которые непременно раскусят любые шаги России, направленные на выяснение намерений иных государств. Да и зачем это сейчас? Россия ещё не вышла на европейскую арену, не заявила о себе, живя словно в своём мирке и больше общаясь с Азией, нежели с Европой.

Однако, если авантюра генерал-майора Стрельчина удастся и он проявит себя в войне против Османской империи, весьма возможно, что европейцы сами прибегут и станут просить Россию стать союзницей — или, точнее, углубить уже существующий Союз Священной Лиги. Петр ждал этого момента. А то после стрелецкого бунта нет ни одного постоянного посольства

— Эти косы позволяют собирать столько сена, что один крестьянин делает столько, сколько без кос и десять не смогут, — всё больше увлекаясь, говорила Анна Стрельчина.

— Я сам косил! — сказал Петр, словно бы похвастался почетным занятием. — Но ты умна, знаешь о чем говоришь.

За то время, как Анна познакомилась с мужем, она стала много читать. Книги, которые её интересовали, обычно содержали мало религиозного подтекста — чаще были либо развлекательного характера, либо даже научными.

К тому же случалось, что муж, основательно готовясь к каждому уроку для Петра Алексеевича, проговаривал материал, а Анна выступала в роли слушательницы. В результате за год она научилась красочно излагать свои мысли, полноценно их формулировать, даже проявляла некоторый артистизм: в нужных местах делала логическое ударение или совершала непродолжительные паузы, давая Петру Алексеевичу время осознать сказанное.

Царь смотрел на женщину и даже не признавался себе, что начинает восхищаться ею. «Точно не дура, и хороша собой. С такой можно и поговорить, и, может, даже выпить», — думал он. Пётр Алексеевич уже тайком пробовал разные напитки, но всегда один, не желая показывать кому-либо, что совершает для ребёнка столь «греховное» дело.

А между тем, Анна говорила. Порой закатывала глаза, вспоминая методички, трактаты, написанные ее мужем и выученные ею наизусть.

— Каждый улей заменяет десять или более бортей. Он даёт больше воска и прополиса, а мёд получается сладким и не горчит. К тому же такие домики для пчёл можно ставить в полях или садах, где растёт что-то одно. Недавно нам удалось собрать немало гречишного мёда — в нём почти нет примесей разноцветов, — с гордостью рассказывала Анна об основах пчеловодства.