Денис Старый – Выход из тени (страница 34)

Пролилась кровь — алая, яркая, она пятнала доски пола, напоминая о том, как хрупка грань между словом и делом.

— Будь ты проклят, тот, кто начинает войну усобную, когда враг топчет русские земли! — кричал Василько, сплевывая кровь.

Когда Михаил пришёл в себя и Ростовского уже связали, черниговский князь поднялся, отряхнул одежду и подошёл к племяннику. Он начал бить его — не для того, чтобы научить разуму, как говорил, а, чтобы отомстить за позор. Ведь его ближние люди видели, как он упал, как дрогнули его колени. И теперь он избивал Василька до полусмерти, желая стереть следы своей слабости.

Удары сыпались один за другим, но в глазах Василько не было страха — только горькая усмешка. Он понимал: эта ссора — лишь начало. Междоусобные распри, старые обиды и борьба за власть могут погубить Русь не хуже ордынского нашествия. И если князья не научатся договариваться, то никакие дружины не спасут русские города от гибели.

Он видел тех людей, что сейчас переломили хребет монголам, он верил в них, но не в этого труса, который запыхался бить племянника.

Глава 18

Половецкая крепость.

10 июля 1238 года.

Нынешний военный совет выдался чересчур, просто невыносимо эмоциональным. Страсти в шатре кипели такие, что принимать в подобной обстановке качественные, взвешенные решения было попросту невозможно.

На повестке стоял лишь один, но острый вопрос: стоит ли нам прямо сейчас, развернув полки, бросаться выручать плененного князя Василько, или же нужно стиснуть зубы, немного обождать и попытаться вызволить его через переговоры. Поступали мысли и выкрасть, проникнуть в стан к Михаилу Черниговскому, как к врагу.

Если бы проклятых монголов не было поблизости, мы бы даже не стали учитывать этих заносчивых русских князей в своих раскладах — просто пришли бы и силой забрали своего. И эта новая, родившаяся в череде преодоления трудностей тенденция мне, по правде говоря, очень даже нравилась. Те люди, которые стояли плечом к плечу с нами в строю, проливая кровь — это были «наши» люди. А мы своих нигде и никогда не бросаем.

— Мы не можем сейчас воевать с русскими князьями, — жестко, пытаясь перекрыть гул голосов, рубя ладонью воздух, сказал я.

— А они с нами, значит, могут⁈ — взвился, чуть ли не срываясь на крик, воевода Вадим. Глаза его метали молнии, рука инстинктивно легла на рукоять меча. — Где был этот благостный Михаил Черниговский, когда Козельск харкал кровью, отбиваясь от монголов⁈ Где они все отсиживались⁈ Только ты и пришел, ты помог подготовить город. И мы выстояли. А потом и разбили самого Субэдея, пусть черви жрут его плоть!

— Да я и не призываю бить князьям поклоны! — не менее эмоционально, повысив голос, парировал я. — Но поймите вы, люди добрые, остыньте! Мы ведь главную силу, монголов, еще не разбили! Ордынские тумены стоят совсем рядом, только и ждут нашей оплошности. Как можно сейчас, новую смуту учинять⁈ На радость степнякам⁈ Хитрее, изворотливее быть надобно. Посеять сомнения в ближних князей.

Нужно было честно признаться самому себе: у меня у самого кулаки нестерпимо чесались. Господи, сколько же мы уже потеряли своих близких в этой мясорубке! Сколько страшного пережили, как голодали в осадах, как страдали, как решались на смертельные авантюры, побеждали вопреки всему и горько проигрывали… И всё это только ради того, чтобы теперь явился какой-то удельный князек, который благополучно отсиделся в своем Чернигове, палец о палец не ударил для общей победы, а теперь вдруг захотел подмять под себя всю истекающую кровью Русь? Разумеется, мириться с этим я не собирался.

Но когда у людей преобладают такие яростные эмоции, предлагать что-то дельное нет никакого смысла. Горячее сердце напрочь блокирует холодный разум.

Поэтому я просто круто развернулся и молча вышел из шатра в ночную прохладу. Мне нужно было сперва дать им остыть, выпустить пар, а самому — отдельно, в тишине обдумать, как выигрышно повернуть эту ситуацию, которая на первый взгляд казалась абсолютно проигрышной.

Вернулся я лишь погодя, когда яростные крики внутри стихли, сменившись тяжелым, хриплым дыханием.

— Всё? — спокойно спросил я, обводя взглядом своих соратников.

Они, может быть, и дальше бы пылили и слали проклятия на головы князей, но мое подчеркнуто холодное, рассудительное состояние смутило и отрезвило многих.

— Всё, — криво, но с пониманием усмехнулся Евпатий Коловрат. — Накричались вволю. Говори свой умысел, воевода. Что придумал?

— Да нечего тут долго думать. Наш первый и главный враг — ордынцы. Вот их мы и должны разбить в первую голову. А вот уже «после» победы мы пойдем и предельно жестко поговорим с русскими князьями, которые, словно падальщики, слетелись поближе, чтобы поживиться на чужой крови, — веско отчеканил я.

— Речи твои правильные, — хмуро кивнул Вадим, немного успокоившись. — Но мы никак не можем не показать своего неудовольствия тем, что они нашего человека силой взяли. Мы должны ответить.

И было видно, что практически все присутствующие в шатре с ним абсолютно согласны. Гордость дружины требовала сатисфакции. Вольница у нас родилась под стать бродникам.

— А мы и ответим, — моя улыбка вышла недоброй. — Я уже усадил всех наших грамотеев писать подметные письма. Будет их много, сотни. И в ночи наши пластуны скрытно раскидают эти листы по всему лагерю и Михаила Всеволодовича, и Даниила Романовича.

В шатре повисло молчание. Все напряженно обдумывали этот нестандартный, неслыханный ход. Подобное информационное оружие на Руси еще никем и никогда не применялось. Да и не могло применяться по одной простой причине: дешевого писчего материала до моего появления здесь почитай что и не было. На дорогом телячьем пергаменте много подметных писем в народ не напишешь — разоришься в первый же день. А вот моя бумага стоила копейки.

Это если самим производить, а продаем-то мы ее задорого. Вот… нужно заканчивать со всем этим. Склады ломились, уже можно было большой караван засылать хоть бы и сразу в Константинополь.

— Пусть их ратники утром поднимут эти грамотки, прочитают да хорошенько подумают о том, что творят их алчные князья, — продолжил я развивать свою мысль. — Тем паче, что Михаил Всеволодович привел с собой не только личную дружину, но и киевское городское ополчение. И, насколько доносят мои лазутчики, там еще полно отрядов «охочих людей», которые изначально шли на помощь нам, но по дороге присоединились к княжеским стягам. По всему видать, простой люд свято верит, что князья ведут их воевать с монголами, а не со своими русскими братьями. Откроем им глаза.

И не сказать, чтобы я всерьез рассчитывал на немедленный вооруженный бунт в княжеском лагере. Нет. Но зерно сомнения будет посеяно. И по крайней мере, случись что непредвиденное, никто в их войске сильно не станет горевать, если их самодовольных предводителей вдруг… не станет.

При этой мысли я многозначительно посмотрел в сторону стоящего в тени Мирона. Взгляд наш встретился. Мирону не так давно уже было доверено деликатно «убрать» Ярослава Всеволодовича. Со своей задачей мой главный диверсант тогда справился безупречно: великий князь просто отдал Богу душу. И даже особых подозрений, что к этому мог приложить руку кто-то из моей команды, ни у кого не возникло. Нет князя — и ладно, пути Господни неисповедимы. Масштабного расследования бояре учинять не стали.

— А в том, что нам нужно бить прямо сейчас именно монголов — в этом мы получим невольную тактическую поддержку и со стороны пришедших князей, — подытожил я, переходя к стратегии.

Как же хорошо, когда вокруг подобралась такая толковая компания ветеранов. Им не надо разжевывать азы военного искусства и объяснять «почему именно». Вот вроде бы мы уже находимся в шаге от войны с двумя сильнейшими русскими князьями, а вышло так, что одним своим присутствием они выстраивают нам мощную поддержку!

А вся суть заключалась в том, что ордынцы, как ни крути, но теперь вынуждены будут постоянно с опаской оглядываться на подошедшие свежие полки Черниговского и Галицко-Волынского князей. Монголы не знают об их истинных намерениях, а значит, будут смертельно бояться удара в тыл с их стороны. И даже, может быть, в суматохе боя этот удар от княжеских дружин действительно последует — просто из инстинкта самосохранения.

В любом случае, из-за присутствия русичей у себя за спиной монголы не станут распылять свои силы. Они будут скованы в маневре. А мы воспользуемся этим и ударим по их лагерю неожиданно, на самом рассвете.

Но всё же, распуская военный совет, я отдал еще один, самый важный для моей совести приказ. Я послал двух лазутчиков, чтобы те, пробрались между секретами и постами монголов, а потом и русичей в княжеский лагерь. Они должны были найти плененного Василько и донести до него наше видение ситуации. Он должен знать: мы его не предали. Мы за ним обязательно придем. Чуть позже.

До самого вечера я в напряжении прождал, когда мои лазутчики вернутся с ответом из стана Михаила Всеволодовича. Но появились они только ближе к полуночи. Изрядно побитые, со следами плетей на спинах и разбитыми в кровь лицами.

— Князь Василько ни жив ни мертв, в цепях сидит, — тяжело дыша и сплевывая кровь, доложил старший из разведчиков. — А нас сперва насмерть чуть не забили, а потом отпустили с княжеским наказом. Велели передать: чтобы ты, воевода, поутру пришел к ним с повинной головой и в ноги поклонился. И чтоб отдал всё свое войско под их высокую руку. Тогда, дескать, они сами своей милостью разобьют монголов, а уж с тобой поступят по своему усмотрению. Ибо они суть Рюриковичи, кровь от крови, и никто иной на этой земле не имеет права править русскими людьми и полки за собой водить. Таково их слово.