Денис Старый – Солдат Отечества 2 (страница 40)

— Огненная девка, — сказал он, глядя ей вслед. — Не знал бы, что вы с ней… Эх…

— С чем пришёл? — строго спросил я, натягивая штаны.

Да… осмотр требовал моего почти полного неглиже. И был бы я на месте Емели, то и не такое нафантазировал. Впрочем, какие там в его голове любвеобильные ёжики, это только Емельяну известно.

Он ничего не сказал, только опустил передо мной свёрток из грубой холстины. Судя по звуку, внутри находилось что-то железное, тяжёлое и весьма важное.

Мне подумалось, что на таком моменте, если бы мы были в фильме, оператор взял меня крупным планом, а мне надлежало сыграть безмерную радость и предвкушение.

— Нашёл? — спросил я, сразу забыв про исполотый зад.

— Нашёл, — ответил Емельян и присел на корточки, придерживая тесак. — Оббегал всё и всех. Собрал, дорого… вот, нужно быстрее решать, берёшь, али я сбегаю и отдам взад.

Я посмотрел на инструменты… напильник.

— В зад не нужно, — серьёзно сказал я. — Зад, он… это… чувствительное место.

От такого каламбура я бы рассмеялся в голос и заливисто, вот только недоумённая, при этом предельно серьёзная, физиономия Емельяна говорила, что не время веселиться.

Да и мне нужно сконцентрироваться да понять…

Готов ли я к прогрессорству? Не наврежу ли своей стране. Пока моё пребывание даже положительно можно оценить. Если те убитые французы и выведенный из окружения большой отряд можно ещё с кем-то обсудить и подумать о последствиях для войны.

То кому я расскажу, что уже должна была состояться битва под Салтановкой. А мы только вот пришли к ней. И француза не видно, пусть все и говорят, что они должны быть сильно рядом. Я дал время! День? Два? Может, и три.

И вот это очень серьёзно, такие новости, которые очень хотелось бы обсудить у костра. Нельзя.

А что, если я пулю создам, раскрою такой простой секрет, технологию, которую могли бы применять даже в самом начале огнестрельной эпохи… И враг переймёт её. Пусть французская основная база и далеко, за более чем тысячу километров, но они, особенно при Наполеоне, очень продуктивные. Вон и тушёнку должны были изобрести.

Но… я решился. Быть прогрессу. И его можно пробовать даже монетизировать, с выгодой для себя, кроме очевидного — иметь моему отряду возможность поражать противника задолго до того, как тот вовсе подумает заряжать свои ружья.

— Ну? — поторапливал меня Емельян. — Скоро вечерний марш, не успею отдать. И маркитант ждёт.

Лицо у него было такое, какое бывает у человека, который сделал для друга великое дело и теперь намерен содрать с этого друга шкуру.

— Только ты, Платон, сперва не радуйся. Я в Мстиславле из-за твоего железа, части из того, что ты просил, полгорода ногами истоптал. Одно у слесаря брал, другое у часовщика выпросил, третье вообще у какого-то жидка-медника нашёл. Тот меня так ободрал, будто инструмент серебряный.

— Сколько? — спросил я уже осторожнее.

Емельян посмотрел на меня, потом зачем-то на небо, словно именно там была записана назначенная им цена.

— Пять рублей. Серебром, — сказал он наконец и, увидев моё лицо, немедленно вскинул ладонь. — Не начинай. Я себе ни копейки не положил. Хочешь — сам назад в Мстиславль сходи да поторгуйся. Только французов попроси недельку подождать.

— В Мстиславль? Дня два на коне туда, ещё столько же обратно? А когда поймают как дезертира, то скажу, что это ты меня послал. Ты и виноват, — сказал я.

— Пять… или я пошёл. Сам же упрашивал меня найти.

— Пять⁈ — переспросил я и даже сел прямее. — Ты там кузницу купил? Может, три?

— За пять рублей тебе кузнец разве что поклонится. И то, коли у него заказов мало, — проворчал Емельян, разворачивая холстину. — А это всё по отдельности покупалось. За хороший напилок цену ломили, за сверлильце — ещё больше. За маленький молоточек хозяин держался, будто тот ему от покойного батюшки достался. Вот щипцы. Вот шильца. Вот железки твои тонкие. И ещё мастер два раза спрашивал, зачем мне такое понадобилось. Я сказал, зубы себе чинить собираюсь.

Я невольно хмыкнул. На холстине действительно лежало небольшое состояние, если смотреть глазами солдата 1812 года: несколько мелких напильников разной насечки, короткие щипцы, маленький молоток, простое ручное сверлильное приспособление, шила, кусочки стального прутка, пластинки и ещё несколько вещей, назначения которых Емельян, судя по всему, не понимал, но добросовестно скупил по моему описанию.

Ничего изящного, никаких привычных мне тисков, станка, нормального рабочего стола или хотя бы хорошей лампы. Всё кривоватое, ручной работы, с потемневшим железом и рукоятями, отполированными чужими ладонями.

Но для меня это было сокровище.

Я полез в свой мешок. Деньги у меня теперь водились самые разные: русские монеты, несколько иностранных, серебряные безделушки и украшения, попавшие ко мне за последние недели теми путями, о которых лучше было лишний раз не рассуждать. Золотом расплачиваться за такое было глупо, да и привлекать внимание не хотелось, поэтому я отсчитал Емельяну серебром.

Он каждую монету попробовал взглядом, одну зачем-то потёр большим пальцем.

— Не доверяешь? — спросил я.

— Тебе доверяю, — ответил Емельян, пряча деньги. — А деньгам никогда. Деньги, Платон, хуже французов. Те хоть издали видны.

Глаза Емельяна стали какие-то… не такими, алчными. И всё он заработал, и немало. С другой же стороны, пусть Емельяна и освободили от тренировок, чтобы он занимался снабжением нашего отряда, всё равно бегал он много, чтобы удовлетворить мой спрос.

— Тихона позови! Скажи, чтобы к костру у дуба подошёл, я там буду, — крикнул я вслед Емельяну, когда он стал стремительно удаляться от места, куда я привёл Аглаю для медицинского, так сказать, осмотра повреждённой важной части моего тела.

Тихон, как оказалось, рукастый парень. Это он чинил замки к штуцерам, он же и разбирал французские карабины. Починить телегу? Он. Что-то соорудить, например нужник, так тоже Тихон. И нет, не своими руками нередко, а командовал. Берегли егеря, который только недавно вернулся к нам из лазарета, когда его ранение загноилось и рану чистили.

Мысль о пуле не отпускала меня считай что с самого того момента, как я оказался в этом времени. Ну или чуть позже, как только состоялся первый бой с польскими уланами.

Называть её здесь пулей Минье было бы смешно: до самого Минье оставалось почти четыре десятилетия, а объяснять Емельяну или ещё кому, что французский капитан, который ещё, кажется, даже не родился, однажды придумает нечто похожее, я не собирался.

Для себя я называл её именно так — просто потому, что иначе в голове пришлось бы каждый раз произносить длинное «продолговатая пуля конусообразная, с расширяющейся юбкой», может, добавляя для ясности «способная при выстреле надёжнее работать с нарезами». Для человека XXI века одно слово было удобнее.

Проблема состояла в другом: помнить устройство вещи и уметь изготовить её руками — совершенно разные вещи. На картинке всё кажется очевидным. Я ведь даже такой стрелял, было дело.

Казалось, что ничего сложного: свинец, форма, полость в основании, работа пороховых газов, нарезы. Но картинка не объясняет, как заставить кусок мягкого металла стать одинаковым хотя бы два раза подряд, когда у тебя вместо мастерской пень, доска от разбитого ящика, нож, несколько напильников и собственные колени вместо верстака.

Как же не терпелось приступить к производству. Пока ещё и не понимал, что к чему, как я её сделаю, и не расплющит ли ствол, а мне не оторвёт ли руки, эдакому Кулибину. Но не боялся. Как там в народной пословице? Глаза боятся, а руки делают?

«А если руки оторвёт, то у меня останутся только полные страха глаза?» — подумалось мне.

Но вот он, вечер. Уже почти стемнело, армия вновь остановилась, теперь уже для ночлега. Рядом Салтановка, но, по всей видимости, мы её минуем. Не случится тут легендарного боя арьергарда Раевского почти что со всей армией Наполеона, чтобы остальная часть Второй армии смогла уйти и не попасть в окружение французов.

— Сестрица, принеси мне каши сюда, — сказал я, когда другие егеря уже стали обустраиваться, а аромат каши дурманил, так есть хотелось.

В последнее время не до шашлыков. Просто не успеваем их готовить и есть.

Я выбрал место у костра, где было достаточно светло, положил поперёк колен доску…

— Еж… твою ежиху, — ругался я, стараясь так присесть, чтобы было менее болезненно.

Надо же! Голым задом на ежа! И не хочу же никому больше рассказывать в отряде, иначе… Весело будет всем, кроме меня.

— Ты тут чего? — спросил Тихон, подойдя.

— Вспоминай, о чём говорили давеча? — рассматривая инструменты и подготавливая, складывая в горочку свинцовый неликвид, спросил я. — Вспоминай!

— Твой Буян покрыл кобылу Захара, а он об том и не ведает…

— Да не это вспоминай! — мой голос стал заговорщицки тихим. — Авось обойдётся и не понесёт кобыла.

— Надо резать твоего жеребца. А то…

— Пуля… мы будем делать пулю, — поспешил я направить разговор в нужное русло.

А то будет тут вспоминать, что я говорил. Так я перед Тихоном в выражениях не стеснялся. Мог наговорить всякого. Так, шутковать. Уж больно мне нравится реакция парня на шутки, простачка. Издеваюсь над ним? Не думаю. Напротив, мы вместе тренируемся, это мой второй номер. После Аглаи, Потапыча, наверное, Тихон, словно бы сильно младший брат, становится полностью своим.