Денис Старый – Солдат Отечества 2 (страница 39)

На несколько секунд маршал перестал слышать что-либо, кроме собственного хриплого дыхания. Вокруг двигались какие-то фигуры, люди кричали, кто-то пытался успокоить обезумевших лошадей, кто-то уже бежал к нему.

И совершенно некстати в голове возникла одна мысль: «Тот русский отряд. Это они».

Почему он опять думает именно о нём?

Не о боли в ноге. Не о людях вокруг. Даже не о собственном головном уборе, который слетел при падении и теперь валялся в пыли, утратив половину великолепных перьев, и по которому уже топчутся и люди, и кони.

Мысли о русских егерях.

— Сир! Сир, вы ранены? Что с вами? — звучали вопросы, а в голове у маршала был звон, даже мысли улетучились, словно бы он находился внутри огромного колокола, который оглушающе бил, возвещая нехорошее.

Мюрат попытался ответить, но сдавленная грудь позволила только хрипнуть.

Несколько солдат навалились на тушу мерина, пытаясь освободить маршала. Конь ещё был жив. Огромное животное судорожно вздрагивало, скребло копытом землю и пыталось поднять голову. Мюрат почувствовал это движение. И только тогда по-настоящему понял, что происходит.

Его любимый конь умирал.

Тот самый мощный, сильный, верный и умный мерин, который выносил его из схваток и нёс навстречу атакам, теперь лежал на русской дороге и захлёбывался собственной кровью.

Что-то внутри маршала оборвалось.

— Уберите… — прохрипел он.

— Сир, сейчас! Ещё немного!

— Уберите его с меня! Что непонятного? Или мне устроить своей саблей гильотину? Я могу! Быстрее! — кричал он надрывно, очень громко, и не только из-за того, что уши заложило.

Люди торопились. Кто-то пытался приподнять тушу, кто-то тянул Мюрата за плечи. Боль прострелила ногу, перед глазами потемнело.

Ненависть пришла следом. Горячая, почти ослепляющая.

«Ненавистная Россия. Дикари, варвары… испанцы», — кричал он мысленно.

И нет, Мюрат не сходил с ума, называя русских испанцами. В это же время испанский народ примерно такими же методами боролся за свою независимость, исподтишка убивая французских оккупантов. Так что в понятии маршала он только что оскорбил русских, сравнивая их с испанцами.

Если бы он мог сейчас встать, если бы грудь не была придавлена тяжёлой конской тушей, Мюрат, наверное, тут же потребовал бы ускорить марш. Через два дня настичь русских. Раздавить их арьергард. Найти этих егерей. Найти того, кому пришло в голову писать издевательства на деревянных щитах и превращать покинутые биваки в ловушки.

Но кричать он уже не мог. И это неожиданно оказалось полезно.

Пока солдаты освобождали его, пока возвращалось дыхание, первая вспышка ярости успела немного отступить. Совсем немного — ровно настолько, чтобы маршал Франции снова начал думать не только как человек, у которого только что убили любимого коня.

Русские хотели именно этого. Чтобы злились, бежали вдогонку сломя голову и попадались в ловушки, которые неизменно будут расставлять казаки со своими быстрыми, лихими сотнями. Чтобы меньше отводилось времени инженерам на устройство переправ.

Чтобы каждая издевательская надпись казалась личным оскорблением и заставляла французского офицера торопиться туда, где его уже ждут.

Мюрата наконец вытащили. Он сел прямо на землю, тяжело дыша. Один из адъютантов бросился к нему, другой уже звал лекаря. На дороге лежали раненые. Где-то жалобно кричала лошадь.

— Да пристрелите его уже! — чуть ли не взмолился маршал, растеряв свою спесь, пусть и на пару минут, но вновь превратившись в сына трактирщика.

Мюрат поднял голову. Уцелевший щит всё ещё стоял. Огромная нарисованная стрелка показывала назад. «Париж — в той стороне».

Мюрат смотрел на неё несколько долгих секунд.

— Снимите, — произнёс он наконец тихо.

Офицер рядом наклонился, не расслышав.

— Что, сир?

Мюрат повернул к нему перепачканное землёй лицо.

— Я сказал: снимите эти проклятые надписи! Что непонятного? Но сначала проверьте каждый шаг вокруг них. Каждый куст. Каждую канаву. Больше ни один французский солдат не должен погибнуть из-за желания первым сорвать русскую шутку.

— Есть! Тут верёвка! — послышался крик одного из унтеров. — Она тянется к спрятанной бочке. С порохом, скорее всего.

— Дикари! — взревел Мюрат. — Смерть им всем!

Глава 20

Западнее Могилева

23 июля 1812 года

Переход выдался из тех, после которых человек уже не идёт, а переставляет ноги потому, что передняя почему-то должна оказаться впереди задней. И зачем это передней?

Вот… и мысли обычно, когда устанешь сильно, глупые. Впрочем, порой только в этом состоянии и можно спросить самого себя о чём не додумаешься раньше. Вот как ёжики любят друг друга? Если парень залазит сверху, то ему брюшко колет…

Вот сиди теперь и думай, представляй бедных ёжиков, которые меньше всего хотели бы твоего внимания к ним.

И, кстати, ежей тут уйма. В будущем не видел. Это же напасть какая-то. Комаров много, так это понятно, мух… так они уже сопровождают армию, размножаясь по дороге. Но ежей…

— И как тебя угораздило? — причитала Аглая, наблюдая мой… зад.

Она, так уж повелось, единственная, кому я дозволяю смотреть на такое, несомненно интимное место.

— Искупался и присел в траву, — сказал я и тут же понял, насколько же нелепо это звучит.

Сестрица посмотрела на меня с серьёзным, я даже заподозрил, материнским взглядом.

— Олух царя небесного, — всплеснула руками она.

— Он и есть. Но ничего там такого?..

— Насколько я понимаю, нет. Но предлагаю показать всему обчеству егерей, а то и в квартирмейстерство сходить, показать, мало ли, — сказала она.

Некоторое время я молчал, потом мы залились смехом.

— Ну ты… и когда так шутить научилась? — сквозь смех говорил я.

— От кого поведёшься, от того и наберёшься, — сказала она.

Я подхватил девушку, она повалилась в траву, я оказался на ней. Наши глаза встретились…

— Нешта это не по-братски. Слезай с меня, — сказала она, тоже почувствовав, как и я, неловкость.

Тут же слез с Аглаи. Она встала, поправила сарафан и фартук.

Мда… спим рядом, переодеваемся уже в присутствии, вон, при ней голышом могу купаться, а тут… искра.

— Я спросить хотела. Вот Франц… Карл… А я могу быть с ними? И кого лучше?

— Ты же не дурёха. Ни с кем. Но с Францем ещё может быть, пусть он и староват для тебя, но доктор хоть не дворянин, мещанин. Тут проще. А Линар… Нет, тебе другой муж нужен. Подберём, не изволь беспокоиться, — сказал я и обнял красотку.

— Иди уже… братец. Небось болюче сидеть нынче? — усмехнулась она.

Да, было неприятно. И ежа, что удивительно, жалко. Нет, зверёк под моей массой не отправился в свой ежиный рай, выжил. Но стресс, наверное, получил. Ещё бы… лежит он такой в высокой траве, никого не трогает, а тут два полужопия надвигаются… Почти как на нас французы.

— Вот вы где сховались, — запыхавшись, в нашу почти семейную идиллию вмешался Емельян.

Мы тут же расцепили объятья.

— Ты не подумай, мы как брат и…

— Эх, девка… кружишь ты головы, — не слушал меня Емельян.

— Не смей! — тут же я заступился и за Аглаю, и частью за себя самого.

Емельян посмотрел на меня, вслед быстро уходящей Аглае, которая так крутанулась, что её тяжёлая чёрная коса хлестнула Емельяна по щекам.