Денис Старый – Солдат Отечества. 1812 (страница 16)

Потому, когда недалеко, в метрах десяти от меня, вдруг неожиданно из кустов выпрыгнул заяц, я сам чуть было не надавил на спусковой крючок, и не произошёл выстрел.

— Фу ты, нечистая! — пробормотал Потапыч и перекрестился. — Найду, сожру!

Сказано это было, когда фельдфебель смотрел в мою сторону. Вот и думай…

А потом снова тишина и ещё двадцать минут ожидания. Хотя кто его знает, насколько это растянулось по времени. Часов-то по понятным причинам у меня не было. А каждая минута могла показаться за десять.

И вот они появились. Впереди шла телега, на которой, как мне показалось, было вооружение, и рядом с ней пешком, на своих ногах, бодро шагали, с оружием в руках, шесть французов. Была опасность в том, что фуражиры могут растянуться, и когда первые попадут в ловушку, то другие будут слишком далеко и смогут развернуться и уйти. Но нет, колонна шла бодро, не растянуто, несмотря на то, что была немалой, особо ничего не опасаясь.

А собственно, чего они могли бы опасаться, если партизанского движения пока что ещё нет в этих землях? Насколько я знал историю, оно не очень-то и будет развито здесь, это туда, уже к Восточной Беларуси, за Витебск, к Могилёву, там будут первые стихийные партизанские отряды из местных жителей, не говоря уже о Смоленщине.

А практика оставлять целые гусарские сотни во французском тылу, как это действовал Денис Давыдов, ещё не применялась. Местные помещики не боялись «цивилизованных» французов, говоря, порой и думая, с ними на одном языке. Иные так и вовсе «переобувались» и начинали восхвалять Наполеона пуще прежнего. Так что бояться французам было нечего, вот и идут относительно беспечно. Хотя стоит сказать, что некоторые правила безопасности они всё-таки соблюдали.

Мы одновременно с Потапычем повернулись в сторону корнета. Наша лёжка была метров на десять ближе, у самого склона холма, но стоящего гордо и повелительно офицера мы видели отчётливо.

Теперь только от него зависело… И нам нужно было либо прямо сейчас срываться с места и уходить отсюда, потому как ещё немного времени, и наши ловушки могли сработать, обнаруживая засаду, либо начинать действовать.

Словно бы прочитав наши мысли и ещё немного поиздевавшись, вытянув паузу, корнет убедительно кивнул головой.

— Начинаем! — это уже сказал я ещё секунд через двадцать, когда в голове стали складываться время подхода и появление первых волчьих ям.

Они были неглубокими, полметра, замаскированы. Но самая главная ловушка и то, что должно прозвучать громко и ошеломить остальных, дремлющих в повозках французов, как и гарцующего рядом с ними на коне их офицера, — это взрыв.

Я ещё немного помедлил. В голове бурлила фантазия, как должен гореть порох, насколько это будет быстро и дойдёт от меня до бочонка, вкопанного в разрыхленную вокруг него землю. К сожалению, точных выверенных цифр знать было не суждено.

— Поджигай! — скомандовал я одному из пехотинцев, который уже держал огниво наготове, намереваясь высекать искру.

Удивительно ловко и уже со второго раза ему это удалось. Дорожка из пороха зашипела и стремительно стала скатываться вниз по оврагу.

Её не сразу, но, когда огонь стал переходить и на сухую траву, заметили… Французы начали кричать один одному, показывая пальцами, но при этом всё ещё находясь в тех самых повозках и явно не понимая, к чему всё идёт. Есть у человека некоторые замедления в принятии решения, особенно когда мозг не готов к чему-то неожиданному и необычному.

Так что секунд шесть на то, чтобы понять, вовсе, что это: горит порох, это трава или ещё что-то. Ещё секунд десять на то, чтобы осознать и придумать, зачем тут вообще порох горит. Любознательность многих ещё подтолкнула к тому, чтобы они стали выворачивать головы и смотреть вперёд повозки, чтобы увидеть, а где эти бочонки пороха стоят вообще.

— Стоять! Засада! — на французском языке выкрикнул офицер.

Но было уже поздно.

— Ба-бах! — оглушительный взрыв показался мне таким, что любой, кто в низу должен быть контуженным.

А ещё и огромное облако пыли поднялось. Свистели, разлетаясь и чаще находя плоть, картечины, камни, щепа от разрывающихся телег.

Как глухие удары, впопыхах посыпались выстрелы в сторону французов. Я заметил, как из одной из телег вынырнула не военная фигура… женская, спряталась под телегой, вжимаясь в землю. Нельзя отвлекаться…

Задачу свою егеря знали, и они должны были своим высокоточным оружием выбить авангард, который единственное, кто мог оказать хоть какое-то сопротивление.

Какие-то кони понесли, врезаясь в другие телеги. Началось столпотворение, затор, в котором оказались люди. Лошадь офицера получила несколько картечин себе в брюхо и уже завалилась на бок, подгребая под себя наездника.

Мне показалось, что корнет медлит, а именно он должен был отдать приказ на атаку. Самое время, чтобы выскочить и на самом склоне, быстро построившись в подобие линии, дать залповый выстрел.

— Вперёд! Чего медлите⁈ — дождались мы приказа, да еще и с упреком.

Я вышел на самый край холма, сел на колено и в оседающем облаке пыли и сгоревших пороховых газов смог увидеть отчаянно жестикулирующий силуэт человека, стоящего уже на дороге и явно командующего другими.

Его слов было не разобрать: стояла такая какофония звуков, криков, стонов, что только здесь, немного поодаль, в метрах семидесяти от эпицентра творящегося хаоса, можно было слышать слова лишь своих.

Плавно выжимаю спусковой крючок. Курок ударяется в пороховую полку, воспламеняется порох, немного обжигая щёку теплом. В плечо изрядно лягнуло, но я уже вставал в полный рост, оставляя штуцер на земле и беря в руки заряженное гладкоствольное ружьё с примкнутым штыком.

Успеваю заметить, что моя пуля сбивает с ног вражеского унтер-офицера, и тот кубарем летит прямо под копыта бесноватой лошади, безуспешно пытающейся встать на дыбы и скинуть с себя ярмо.

— Всем встать! В атаку! Нельзя лежать! — кричит корнет и ногой пинает одного из солдат, который то ли растерялся, то ли получил лёгкую контузию от рядом прогремевшего взрыва.

Туман войны из облака пыли и сгоревших газов начинает относить в сторону, но два плутонга уже стоят на склоне холма и ждут лишь только приказа корнета, чтобы выстрелить в сторону врага. Это не прицельный выстрел, но все они сгрудились так плотно, что половина пуль точно должна найти свои цели.

Вместе с другими я также выжимаю спусковой крючок, а потом, стараясь держать равновесие, начинаю спешно спускаться вниз по крутому склону холма.

Краем зрения замечаю, что арьергард фуражиров, где было от силы пять французов, и они оказались чуть в стороне, пострадал не сильно. Двое из оккупантов спешно заряжали ружья, а другие уже улепётывали прочь.

Но на них обращать своё внимание не было смысла никакого. Там по дороге уже должны заходить в атаку казаки, и их задача была завершить разгром противника. Правда, препятствие в виде крупнорогатого скота и коней, которым явно не понравился звук взрыва, и они тоже суетились, казакам не в помощь.

Да разберутся, не маленькие.

Я один из первых оказался на дороге. Здесь уже можно было разобраться, где люди, где кони. Первым делом я подбежал шагов десять к французскому офицеру и выбил у него из рук пистолет, который он, будучи прижатым своей лошадью, всё-таки изловчился и из седельной сумки достал, направляя оружие в сторону одного из наших бойцов.

— На! — с криком мощно ударил ногой в голову вражескому офицеру, чтобы тот как минимум временно потерял сознание и не мешался.

Французский авангард был почти уничтожен, солдаты деморализованные, не успели взять оружие. Егеря, которые только что сделали ещё по одному выстрелу, добивали тех, кого могли увидеть, облегчая работу другим бойцам.

Нас было меньше, но это только до первого взрыва, а теперь мы ошеломляли своим напором, своим умением работать штыком.

Навстречу мне и оказавшемуся рядом ещё одному бойцу из линейной пехоты неожиданно по-русски, с оглоблей наперевес, вышел один здоровый, под метр девяносто, француз. А говорили ещё, что люди в это время коротышки…

Он махал своим деревянным оружием так лихо, что не подпускал никого ближе к себе. Я переложил ружьё в левую руку, а сам потянулся за пояс, где был у меня пистолет. Он заряжен, неудобно висел кверху, но это неудобство компенсировалось тем, что прямо сейчас я мог произвести выстрел. Правая рука быстро нащупала рукоять, и я, резко дёрнув, выхватил его. Ружьё в левой руке поднялось, отвлекая великана, а я вскинул пистолет, почти в упор целясь в грудь французу. Грянул выстрел.

— Бах! — стреляю я, целясь в грудь французу, но с удивлением замечаю, что попадаю ему только лишь в плечо, и то по касательной: пуля пошла дальше, лишь разрезав мундир.

Однако и этого хватило, чтобы оглобля в руках вражеского бойца рухнула на землю, а усач-егерь, тот самый, который командовал стрелками, но и они уже спустились вниз, лихо делает выпад и колет вначале в ногу француза, а потом прикладом опрокидывает его на землю и добивает штыком в грудь.

Слышим свист и крик чуть в стороне. Подоспели казаки. У остатка французов, а их на ногах оставалось только шестеро, не было никаких шансов. Тем более что в этой суете они оказались только лишь с голыми руками или с ножами, но против наших штыков…