Денис Старый – Солдат Отечества. 1812 (страница 15)

Потапыч закашлялся, словно подавившись дымом невидимой трубки. Затем, как только, наверное, могут смотреть отцы на своих детей, которые только что добились каких-то неожиданных успехов, например, правильно сложили сложные кубики, он посмотрел на меня. В его глазах читалось нескрываемое одобрение и даже что-то вроде гордости. Моя хитрость с корнетским «уходом» и этот опрос оказались куда продуктивнее их прежних препирательств. Того и гляди, а меньше придется отвлекаться на споры с другими, должны ли они прислушиваться ко мне.

— Вступай, отрок, позовём тебя, когда понадобишься, — сказал Потапыч, его голос был глухим, но мягким, почти отеческим.

Затем Потапыч перевёл взгляд на нас, сперва на казака, который теперь выглядел заметно присмиревшим, после на меня, и его тон стал жёстче.

— Ну а теперь, давайте решать, как бить будем этого супостата. И не просто бить, а так, чтобы до Парижа все знали, как мы их упокаиваем, — забавно было видеть такой огонь в глазах и рвение от немолодого Потапыча.

Уже минут через сорок, когда солнце стало клониться к западу, пронзая лес косыми лучами, мы позвали корнета.

Он не сразу пришел. Казалось, кому-то подражал, отчитывал кашеваров за то, что пригорела каша, и что воду можно было бы найти куда как почище, а то эта, дескать, «немного тянет тиной», даже после того, как она была вскипячённая. Он разглагольствовал, явно не своими словами и выражениями, то слово «братцы» бросит, то «козламордые нехристи». Потапыч с казаком переглядывались, но молчали, потягивая просохшее горло водой. Нам пришлось ещё немного подождать, пока все эти экзекуции с кашеварами закончатся.

— Ну? Господа не офицеры, не штабисты, не… к чему пришли? — наконец повернулся к нам корнет, его взгляд скользнул по нашим лицам с неприкрытым высокомерием.

Он явно ожидал, что сейчас мы опростоволосимся, предъявив какие-нибудь детские прожекты или вовсе пустое место.

Подобный тон не понравился никому. Потапыч лишь чуть заметно нахмурился, а казак сжал челюсти. Но никто и не показал своего недовольства так, чтобы офицер имел шанс подобное распознать. Потапыч, взглянув на казака, коротко кивнул ему, мол, начинай говорить. Казак, наверное, куда как с большей смелостью идёт на врага с саблей наголо, чем готов отвечать за принятые решения.

— Я… енто… тут, стало быть… вот кто придумал, тот и скажет, — пробурчал станичник, махнув рукой в мою сторону.

При этом он не смог скрыть самодовольную улыбку, которая так и читалась: «Вот, козламордый, подставил я тебя, сейчас ты будешь выглядеть исключительно глупо, по-любому корнет раскритикует». Ему, видимо, не терпелось посмотреть на мою реакцию.

— Добро, — уверенно сказал я, и эта уверенность явно не пришлась по нраву казаку, чья улыбка тут же сползла с лица.

Корнет стоял, подбоченившись здоровой рукой. Подбородок был задран кверху, демонстрируя его спесь, может и высокомерие. Парень входит во вкус власти. Только комары и заставляли такое вот изваяние морщиться, дуть через куцые усы, прогоняя насекомых, бывших везде, и возле рта, и показывать, что человек жив. Еще и вкусный, раз комары нас не кусали столько, как вились у лица корнета, роем.

«Молодой он, дворянин… понятно дело, что внимание все ему. Комарихи… ведь только самки кусают…» — удивительно, но ощутил небольшой укол ревности, как комариный укус.

Но и такая смешливая мысль не сбила, и я уже докладывал о наших предложениях. Но по мере того как я говорил, эта спесь постепенно передавала главенство в настроении офицера глубокой задумчивости, сдобренной немалой толикой удивления.

Я подробно изложил ему наш план: засада на Кондратовом поле, где дорога идёт по низине, а по бокам холмы со жнивьём, дающие укрытие. Про фугас подробно описал, как можно использовать взрыв. Рассказал про возможные пути отхода и преимущества позиции, о том, как использовать знание местного парня о тропах, чтобы незаметно подойти и занять позицию раньше французов.

— А доверять тому крепостному можно? Что он дурень знать-то может? — спросил корнет, когда я закончил.

Весь план был ему изложен даже в подробностях и с вариантами развития событий. Авсей и Потапыч рты разинули, когда я еще и анализировал, и прогнозировал, что может быть, если то, или иное не получится.

Некоторые мои предложения корнет недоверчиво хмыкал, но молчал, вникая в детали. Всё-таки доставало ума и рационального мышления этому молодому корнету, чтобы прислушиваться к дельным советам, пусть даже они исходили от низших чинов и основывались на словах простого крестьянина.

— Ваше благородие, а что с нас останется, если мы будем там, да ничего у нас и не выйдет? — сказал Потапыч, в очередной раз мастерски вмешиваясь в разговор. — Ну, пойдут они иной дорогой, ну, будут столь сильны и готовы к нападению, что вы, как мудрый наш Отец родной, приказ на начало атаки не отдадите. Мы ведь лишь разведку провели, да предположения сделали. А решение, Ваше благородие, только за вами, вам и карты в руки. — Его слова звучали не без лести и хитрости, явно задевая нужные струны характера корнета, льстя его самолюбию и превознося его как единоличного вершителя судеб.

— Ничего и не будет… Выходим, — казалось, что и не думая, приняв заранее решение, громко провозгласил корнет.

Глава 8

Между Несвижем и Минском

1 июля 1812 года

Не прошло и двух с половиной часов, как мы были уже на месте, на краю Кондратова поля. Один из егерей, самый молодой и ловкий, на которого тут же указывали все, как только встал вопрос, кому же залезть на самое высокое дерево, уже имел возможность обозревать далёкие перспективы.

Скоро он подтвердил, что самих-то французов не видел, но признаки того, что они идут где-то в верстах трех с половиной от нас по дороге, имеются. Пыль поднималась столбом над лесом, стайки птиц взлетали.

И началась работа… Нет, она продолжилась. Мы и до сообщения, что фуражиры идут, уже кое-что успели сделать.

Трудно, конечно, копать, не имея лопаты. Приходилось ножом вгрызаться в твёрдую, утрамбованную землю наезженной дороги. Наши сабли и егерские штыки тоже пошли в ход, разрыхляя почву. Но адреналин уже начинал поступать в кровь, горячим вином разливаясь по жилам, и понимание, что в любой момент работы нужно будет прекращать, так как из-за поворота дороги начнет выходить авангард французских фуражиров, заставляли работать интенсивно, без передышки. Оставлять ямы не закрытыми — это уже поражение. Заподозрят ранее того, как мы начнем действовать — это или дополнительные потери у нас, или даже поражение.

Впрочем, особо глубокие ямы нам копать не приходилось. Главное было сделать хоть какие-то препятствия. А колья, которые нужно в эти ямы вбивать, были вытесаны прямо по ходу, не останавливаясь, когда мы сквозь лесную чащу, между двумя болотами, по тропе, что показал нам местный парнишка, выбирались к месту засады. Да какие колья? Колышки скорее, чтобы в полуметровой ямке, кто туда вступит — человеческая ли нога, или конское копыто — было чувствительно, но вряд ли стоит рассчитывать на смерть врага нерасторопного.

Однако, нам нужно создать атмосферу паники и поражения, безнадеги.

Копали все. И казаки, и егеря, и пехотинцы, больше держащиеся нас, егерей, с недоверием относящиеся к донским станичникам.

— Бочку давай! — потребовал я от Усача, который каждые десять минут сменял меня, продолжая заниматься тем же, вгрызаться в землю.

— Его благородие разрешили⁉ — усомнился усатый егерь, в моём приказе.

Но я, весь в пыли, таким уничижительным взглядом посмотрел на него, что тот поморщился и уже безмолвно пошёл к телегам, стоящим в метрах ста от места засады, чтобы принести тот самый бочонок с порохом.

Скоро я, открыв бочонок, заложил туда оказавшуюся в нашем обозе картечь, просыпавшуюся из нескольких зарядов, расплавившихся на солнце. Стояла такая жара, что и воск плавился. Поражающих элементов было не так-то много, потому решил ещё и десяток-другой небольших камушков сюда же цепануть.

Закрыл плотно крышку. А потом уже порохом из патронных сумок просыпал дорожку. Бикфордова шнура у нас не было, так что приходилось обходиться подручными средствами.

— Идут! — моментально разнеслась информация по дороге и склонам.

— Слався Господь Бог и хранительница Руси Пресвятая Богородица, почитай, что закончили, — сказал Потапыч и все, как по команде стали креститься.

Дерево было уже повалено, ямы выкопаны, а колья вбиты. Мы молниеносно, только что осенив себя по три раза крестом, взобрались на склоны холмов, на которых росли невысокие деревья, прежде всего ели. Так что немного пришлось поколоться и рукам, и лицу, но это были такие мелочи, которые даже не замечались, купированные увеличением в крови адреналина.

Спрятались. И даже корнет, который отказывался на сырую землю ложиться, ни в колотящийся овёс, ни в кусты, а стоял в полный рост, и его не должно было быть видно с дороги.

Бревно же, которое преграждало путь не должно спугнуть. Чтобы увидеть это поваленное дерево, нужно было подойти на изгиб дороги метров на двадцать. Идеальное место для засады подсказал нам Ефим. Вообще он сообразительный малый.

Все замерли, ждали, было слышно, как жужжат шершни, осы, стрекозы перед глазами пролетали. Но на них не обращали внимания солдаты. Настолько они изготовились к решительному моменту.