Денис Старый – Слуга Государев 9. Империя (страница 5)

Когда мы, откланявшись, наконец вышли из душного кабинета Петра Алексеевича в прохладные, гулкие коридоры дворца, австриец едва заметно выдохнул. Он был бледен, а на его напудренном лбу блестела испарина.

Я остановился, пропуская мимо спешащих куда-то дьяков, повернулся к бывшему послу и вкрадчиво спросил:

— Ну что, Бернард? Готов ли ты теперь русской короне настоящую службу сослужить?

Таннер нервно сглотнул, затравленно оглянулся по сторонам и почти прошептал:

— Только ради всех святых, не говори мне, что ты хочешь направить меня послом к этим дикарям... к казакам? Я же не вернусь оттуда с головой на плечах!

— Признаюсь честно, мысль такая была, — я усмехнулся, наслаждаясь его ужасом. — Но не бойся. Для визита в Дикое Поле у меня есть другие, менее ценные люди. Нет... не так, более способные к таким делам люди. Именно они донесут до казацких старшин благую весть о том, что Москва готова щедро перекупать их сабли.

— Хочешь посеять разброд, жадность и недоверие среди казачества, чтобы они вцепились друг другу в глотки, а потом разом по ним ударить? — дипломат мгновенно уловил суть интриги. Умный сукин сын, ничего не скажешь.

— Давай-ка, Бернард, ты все свои блестящие аналитические догадки оставишь при себе, — мой голос лязгнул металлом. — От тебя мне нужно другое. Мне нужно тайное, но совершенно обязательное письмо твоему бывшему сюзерену, императору Леопольду. Письмо, написанное твоей рукой, твоим слогом и скрепленное твоей печатью.

Австриец побледнел еще сильнее, если такое вообще было возможно.

— Господи... Если я стану откровенно и нагло врать в депешах в Вену, как я смогу потом вообще исполнять обязанности дипломата? Мое имя будет растоптано! Об этом же рано или поздно станет известно всей Европе, и тогда я стану изгоем!

— Успокойся. Прямая ложь — удел дураков, — я похлопал его по вздрагивающему плечу. — Мы составим твое послание так тонко, что комар носа не подточит. Ты напишешь, что «достоверно слышал некие слухи», что «осмеливаешься предполагать», но «в деталях не уверен». А я, в свою очередь, совершенно случайно «проговорюсь» в приватной беседе, подтверждая твои измышления. Или...

Я выдержал театральную паузу и, глядя прямо в его бегающие глаза, невинно поинтересовался:

— А ты часом не заметил, Бернард, что в последние недели за тобой по пятам топчутся какие-то хмурые люди? И я сейчас говорю отнюдь не о твоей официальной охране.

— Заметил, — предельно серьезно, с затаенной злобой ответил Таннер. — Но с недавних пор они ходить перестали. Я так понимаю, барон, меня всё это время держали на улице как живую наживку, чтобы выявить и поймать австрийских шпиков?

— Не так, Бернард. Они не были австрийцами. Они были твоими земляками, богемцами, — ласково поправил я.

Этот крошечный факт, брошенный вскользь, произвел на Таннера эффект удара под дых. Осознание того, что за ним шпионили не чужие, а свои же, богемские братья по крови, изрядно его подкосило.

— Мы взяли не всех. Кое-кого мы специально оставили на свободе, — продолжил я добивать австрийца. — Так что не беспокойся, за их здоровьем ведется серьезный пригляд. И вот именно им, этим недобитым ушам Вены, мы «скормим» те самые сведения, которые ты изложишь в своем письме Леопольду. Так что твои слова не прозвучат как ложь дипломата-перебежчика. Они станут лишь блестящим подтверждением агентурных данных. В противном случае ни Император, ни его канцлер никогда не поверят простым богемским ремесленникам, чье шпионское ремесло оказалось столь убогим, что не пригодилось ни на родине, ни у нас.

— Очень... мудрено сплетено, — сглотнув ком в горле, выдавил Таннер, глядя на меня со смесью восхищения и животного страха.

— Зато действенно. Сделаешь всё чисто — и я лично буду способствовать тому, чтобы государь утвердил тебя нашим полномочным послом в европейских столицах. Но ты должен зарубить себе на носу: одной лишь парадной дипломатией ты заниматься не будешь. Плащи и кинжалы, подкуп и шантаж, дезинформация и вербовка — вот твоя истинная работа. Если ты этого не примешь, то послом Российской державы тебе не бывать.

Оставив переваривающего информацию Таннера в коридоре, я зашагал прочь.

Многие при дворе откровенно не понимали, почему в последние дни я хожу такой подозрительно умиротворенный, едва ли не светящийся от радости. А я и не собирался никому объяснять, что эта надвигающаяся казацкая война — даже в условиях, когда наши основные силы скованы на севере — была для строящейся Империи невероятно, сказочно выгодна!

Где бы мы еще, в здравом уме и твердой памяти, нашли столь железобетонный, законный повод, чтобы раз и навсегда прижать к ногтю эту бандитскую казацкую вольницу на Запорожье? А тут они сами, своими руками, разрывают договоры и выходят на тропу войны. Это развязывало мне руки для таких радикальных зачисток, о которых раньше нельзя было и мечтать. И прямо сейчас я ковал оружие для этой зачистки. Оружие куда более страшное, чем чугунные пушки.

Глава 3

Москва.

20 февраля 1685 года.

Передо мной, в пропахшей свинцом, сыростью и кислым запахом дешевых чернил комнатке Печатного двора, сидел уже немолодой, высохший человек с пронзительными, умными глазами.

Сильвестр Медведев. Несмотря на преклонный возраст и монашеское одеяние, взгляды его были поразительно гибкими и, как я давно успел вычислить, однозначно смотрели в сторону Запада. Еще в те темные времена, до страшного стрелецкого бунта, он являлся негласным лидером так называемой «латинской партии». Да, это были православные люди, но из числа тех мыслящих интеллектуалов, которые уж точно не стали бы с пеной у рта протестовать против реформ, науки и европейского просвещения.

А еще я знал, что он был в иной реальности еще и тем, кто чуть было не открыл первый в России университет, более чем за полвека до того, как это сделал Ломоносов с Иваном Шуваловым. Так что стоило присмотреться к Медведеву. Хотя пока, как ни присматриваюсь, ну не вижу я в нем деятеля, который способен на большие свершения. Преподает по личной просьбе Софьи Алексеевны в Новодевичьей школе, и на том, спасибо. Впрочем, кроме как с ним и не с кем было начинать большое дело...

На данный момент в огромной, неповоротливой стране просто не к кому было больше обратиться, чтобы с нуля создать то, чего Россия еще не знала — первый массовый печатный орган. Настоящую газету. Идеологический рупор державы. Сильвестр долгое время возглавлял Печатный двор, то самое «правильное отделение», где выверялись тексты, переводились фолианты, а порой даже звучали вирши, которые он сам мастерски слагал. Он понимал вес печатного слова.

И вот теперь, стоя посреди грохочущих деревянных прессов, я с трепетом и мрачным удовлетворением держал в руках еще пахнущий типографской краской, влажный лист первой русской газеты. Исторические петровские «Ведомости» появились бы позже, и это были бы петербургские листки, но наши, «Московские ведомости» куда как передовые выходили.

Я уже читал местные газеты, в смысле этого времени. В Священной Римской империи такие были. Так вот в них я не заметил аналитику, даже пропаганды было столь мало, что она и незаметна. Сухое изложение фактов и событий.

И нет, такая пресса мало пригодна для идеологической накрутки населения и пропаганды, для создания единого информационного пространства и накачки людей нужными для трона нарративами. Вот это я хочу видеть на страницах “Ведомостей”. Для этого писал первые статьи.

Мой взгляд скользнул по крупному, жирному шрифту заглавной статьи.

— «Казак Мудила поднял чадо на вилы...» — прочитал я вслух, пробуя слова на вкус.

Топорно. Господи, как же это было чудовищно топорно и грязно. Но в этом и крылась гениальность! Самое важное в искусстве массовой пропаганды заключалось в том, что именно такая откровенная, сочащаяся кровью ложь била точно в цель. Особенно когда злодею-бунтовщику придумали такую потрясающе емкую, народную фамилию, которую теперь будут склонять на всех базарах, кабаках и площадях необъятной страны. И никто не забудет кто именно такое кощунство совершил.

Никаких сложных геополитических выкладок про Австрию и Габсбургов. Народу это не нужно. Народу нужен понятный враг. Вот такие короткие, хлесткие, выбивающие слезу и гнев эпизоды и создают ту самую слепую, святую ярость, которую русский мужик будет испытывать по отношению к предателям-бунтовщикам.

Информационная война XVII века вышла на новый уровень эскалации. И я собирался в ней победить.

Я аккуратно свернул влажный, резко пахнущий свинцом и льняным маслом лист. Это был всего лишь один разворот, грубая серая бумага, но вес этого куска целлюлозы в грядущей войне будет пострашнее десятка чугунных пушек.

Пробежав глазами еще несколько заметок в этих первых, пока еще московских «Ведомостях», я принял жесткое, оперативное решение. Значительную часть этого первого, пробного тиража нужно прямо сейчас, не теряя ни часа, передать моим самым расторопным людям.

Их задача — тенью скользнуть на юг и щедро рассыпать эти листы по всему периметру вспыхнувшего восстания. В Чернигов, в Сумы, в Харьков. Мы обязаны выстроить глухой информационный карантин, возвести стену вокруг этой раковой опухоли мятежа. Пусть люди там читают газету.