Денис Старый – Слуга Государев 9. Империя (страница 4)

Иначе того и гляди, эти ушлые, прожженные в дворцовых интригах ребята утащат молодого Петра в свою орбиту. Опутают старыми связями, хотя бы частично. Начнут навязывать выгодный им брак. И пусть с девкой Лопухиной у них не выгорело — она так откровенно и дико напугала всех своим неадекватным поведением, что дорога к венцу ей теперь заказана. Даже если она сейчас на год запрется по монастырям, отмаливая грехи, а потом предстанет перед двором образцом благочестия в ясном уме — ее сумасшедшие выходки никто не забудет. Двор злопамятен.

А правящая элита, уцелевшие Романовы, и, прежде всего, вдовствующая царица Наталья Кирилловна, относились к вопросу престолонаследия с фанатичной ревностью. Им нужно было здоровое потомство от Петра Алексеевича. Любой ценой. Хватит с них. Сколько же можно терпеть, чтобы у Романовых (да и у Рюриковичей до них) из поколения в поколение рождались и выживали дети с явными физическими или психологическими уродствами! Кровь нужно было чистить, а не мешать с сомнительными боярскими дочками.

Шестым человеком в комнате, сидевшим в сторонке и внимательно наблюдавшим за происходящим, был Артамон Сергеевич Матвеев.

Он находился здесь как явный, осязаемый противовес старым элитам. И вот на кого мне действительно стоило опираться в этой змеиной яме в первую очередь! Матвеев не был родовитым снобом, в отличие от тех же Долгоруковых. Он не вел свою родословную от Рюрика. Он был, по сути, боярином в первом поколении — человеком, который вырвался наверх при Алексее Михайловиче исключительно благодаря своему блестящему уму, хватке и преданности. Матвеев предвосхитил саму эпоху появления новых русских элит, тех самых «птенцов», которым не важна порода, а важен результат.

Но сейчас, по негласному регламенту этой странной встречи, Артамон Сергеевич тоже должен был лишь слушать и запоминать, о чем мы с государем потрошим Таннера.

Будь я глупее и моложе, я мог бы оскорбиться. Мог бы решить, что государь мне не до конца доверяет. Ведь эти умудренные сединами и интригами мужи, посаженные в кабинете, были призваны слушать мои переговоры для того, чтобы царь мог сверить впечатления и принять максимально выверенное, защищенное от моей возможной ошибки решение. Своеобразный суд присяжных.

Но я не обижался. Потому что в этой параноидальной государевой осторожности была львиная доля моей собственной вины.

Или моей главной заслуги. Это смотря с какой стороны посмотреть.

— …И связи с запорожскими казаками австрийские представители уже имели, — голос бывшего посла Священной Римской империи звучал четко, без запинок. Таннер прекрасно осознавал, что его жизнь сейчас висит на кончике языка. — Но так как Вена состояла в союзе с Речью Посполитой, эти сношения велись через посредников. Через поляков.

— Означает ли это, — я подался вперед, впиваясь взглядом в потеющее лицо дипломата, — что теперь, после ослабления Польши и того факта, что она по уши завязла в гражданской войне, австрийцы начали искать прямых связей с запорожским казачеством? Сами, без польских псов?

— Эти контакты не прерывались, — сглотнув, ответил Таннер. — Просто Габсбурги до поры не действовали откровенно и решительно. В преддверии большой войны с Османской империей им было крайне невыгодно вызывать недовольство Варшавы.

Мне было предельно ясно, что происходит на великой шахматной доске. Геополитический пасьянс складывался в мерзкую, кровавую картину. Но прежде чем озвучить царю истинные причины надвигающегося бунта, я должен был всесторонне, до самого дна, осветить гниющую обстановку вокруг украинского казачества.

Для этой цели в кабинете находился еще один персонаж. Глаза б мои его не видели, но сейчас, для полноты картины и наглядной демонстрации, его присутствие было необходимо.

В самом темном углу, откинувшись на спинку стула и всем своим видом демонстрируя презрительное безразличие к происходящему, словно бы дремал Петр Дорошенко. Бывший гетман. Один из самых одиозных опальных вождей малороссийских казаков. Человек, который в свое время без колебаний лег под турецкого султана, приведя османов на родные земли ради войны с Речью Посполитой. Зачем этого откровенного политического проститута, залившего кровью половину Украины, вообще позвали в Россию на почетное поселение — моему разуму было не постичь. Я не видел в нем никакой серьезной фигуры, которую можно было бы разыграть в будущих партиях.

Возможно, его показная апатия объяснялась банальным похмельем. Приехав в Москву, этот товарищ умудрился со своими подельниками изрядно нажраться, и теперь от угла, где он сидел, ощутимо тянуло перегаром и кислым потом. К слову... В Москве пока еще не было тех питейных заведений, где можно вот так пить по ночам. Но свинья ведь везде грязь найдет.

— Эй, пан Дорошенко, — брезгливо бросил я, не скрывая презрения в голосе. — Очнись. Каково истинное отношение запорожских старшин к усилению Российской державы?

И тут эта пьяная скотина выдала. Словно бы специально смерти искал, падаль.

Дорошенко тяжело поднял налитые кровью глаза, губы его искривились в змеиной усмешке, и он прохрипел:

— ...Москалей на ножи... а выблядков ваших — на вилы... Так они и желают.

В кабинете повисла мертвая, звенящая тишина. Я краем глаза увидел, как у Петра Алексеевича побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотники, а желваки на скулах заходили ходуном. Государь заскрежетал зубами с такой силой, что, казалось, сейчас эмаль брызнет.

— Всё понятно. Можешь дальше не утруждать свою глотку, в которую стоило бы свинца налить, — холодно отрезал я, перекрывая готовый сорваться царский гнев. Я повернулся к царю. — Теперь позвольте, Ваше Величество, я изложу то, как вижу ситуацию в целом?

Петр, тяжело дыша через нос, коротко, рвано кивнул.

— Казачество, государь, желает только одного — ни перед кем не гнуть шею и управлять собой самостоятельно. Причины тут кроются не в высоких материях, а в банальной жадности. Казацкие старшины по уровню своих богатств, по количеству земли и рабов уже давно не уступают польским магнатам. И они хотят это всё сохранить. А это категорически невозможно, если на их земли придет Россия со своим строгим порядком, регулярной армией, законами, учетом и державным аппаратом.

Я видел, что мои слова режут слух присутствующим. Артамон Сергеевич Матвеев, сидевший в сторонке, возмущенно дернулся вперед, собираясь, видимо, завести шарманку про «единоверных братьев-православных», но один испепеляющий, тяжелый взгляд Петра Алексеевича буквально впечатал старого боярина обратно в кресло.

— Нельзя предаваться сладким домыслам, — жестко продолжил я, глядя прямо в глаза царю. — Далеко не все в тех краях действительно любят или ждут Россию. Казацкая вольность — это не государство. Это Дикое Поле с саблей наголо. И добровольно лишаться права грабить и не платить налоги никто не захочет. Это данность, с которой нам придется работать огнем и мечом. К тому же эти земли слишком долго находились под пятой Речи Посполитой — государства, крайне враждебного по отношению к нам. Яд польской мысли и их уклада жизни глубоко въелся в умы старшины.

Я сделал небольшую паузу, налил из серебряного кувшина воды и сделал глоток, смачивая пересохшее горло. Мне нужно было, чтобы следующая мысль осела в их головах намертво.

— Второе. И австрийцы, и османы до животного ужаса напуганы тем, как мы научились воевать. А австриякам обидно вдвойне. Мы спасли их шкуру, мы освобождали для них Вену, которую они затем, по своей бездарности, снова не смогли удержать. Здравомыслящие политики в Вене прекрасно понимают: если бы не наше вмешательство, эта война длилась бы десятилетиями. И я почти уверен, что Австрия была бы стерта в порошок еще на первом этапе, пока неповоротливая Европа пыталась бы сплотиться против турок. Впрочем, в единство Европы я не верю от слова совсем.

— Не томи, Егор Иванович, — голос государя прозвучал низко и строго, как удар колокола. — Говори главное.

— Главное, Ваше Величество, предельно ясно, — я поставил кубок на стол. — Биться нам придется с нашим основным врагом — Османской империей. Но турки не ударят в лоб. Они хитры. Они включатся в прямую борьбу только после того, как мы по уши увязнем в кровавой резне с казаками.

Как более подробно было бы рассказать про “прокси” войска, что стало нормой в будущем, я не нашелся. Я подошел к разложенной на столе карте и ткнул пальцем в Причерноморье.

— Бунт вспыхнет в тылу. Казаки начнут резать наши пути, перекрывая все дороги снабжения в Крым. Они отрежут наши передовые гарнизоны от обозов с хлебом и порохом. И вот тогда, когда наши полки будут истощены блокадой, османские войска и их флот получат безграничные возможности для маневра. Они просто перехватят Крым голыми руками. А Вена? Вена будет радостно подливать масло в огонь, спонсируя казаков через своих шпионов.

Я усмехнулся, глядя на побледневшего Таннера.

— Впрочем, это продлится недолго. Не думаю, что в подвалах Габсбургов сейчас завалялось много лишнего серебра. А украинские казаки, государь, на малую плату за предательство никогда не соглашались.

В целом картина грядущего капкана была предельно ясна всем присутствующим. Но, если уж говорить начистоту, весь этот спектакль в государевом кабинете — эту развернутую, словно для нерадивых учеников, лекцию по геополитике — я затеял исключительно с одной целью. Мне нужно было до звона в нервах проверить лояльность Бернарда Таннера.