Денис Старый – Слуга Государев 9. Империя (страница 2)

Анна напряженно осматривала присутствующих. Её откровенно раздражало всё то, что она видела вокруг. Непривычные к корсетам женщины неизменно поправляли платья на груди так неловко, что постоянно держали руки на своём глубоком декольте, заливаясь густым, пятнистым румянцем. Приглашённые бояре-отцы в это время сжимали костяшки пальцев до побеления, искренне считая, что их дочери или жёны пришли в таких срамных нарядах, почитай, голые вовсе.

Правда, с каждой выпитой бутылкой хлебного или солодового вина, которое было щедро закуплено на передовом винокуренном заводе нашей Торгово-промышленной корпорации, придворные всё больше раскрепощались. Языки развязывались, и по углам уже начинали отвешивать сальные, похабные шуточки.

Так что то, что мы с Анной собирались прямо сейчас сделать, произойди оно в самом начале вечера, на трезвую голову, вызвало бы бурю эмоций и праведное негодование. Но сейчас мало кто на этом приёме ещё не успел опростоволоситься или попасть в такой конфуз, которых в русской традиции никогда ранее не было и считалось, что быть не может. Моральный порог был существенно снижен.

Нежно, с чуть подрагивающими от волнения руками и на подкашивающихся с непривычки коленках, Анна выходила вместе со мной в самый центр расчищенного зала.

Трубадур взмахнул смычком. И сразу же, без вступления, зазвучала необычайно ласковая, пронзительно мелодичная и проникающая прямо вглубь души музыка. Знаменитый вальс из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь», гениального Евгения Доги. Я всегда считал этот шедевр абсолютной квинтэссенцией всей музыкальной культуры вальсов.

Долго, до кровавых мозолей на пальцах пришлось моим музыкантам разучивать эту сложнейшую мелодию и наполнять её глубокой полифонией, ориентируясь лишь на мое насвистывание и скудные нотные наброски. Но они справились, в чём честь и хвала этим действительно безгранично талантливым самородкам.

Мелодия хлынула в зал водопадом. Я уверенно взял свою супругу за талию, вытянул левую руку, и она, словно пушинка, вложила свою теплую, в белой перчатке ладонь в мою. А потом мы начали кружиться.

И, возможно, именно сейчас те из присутствующих дам и кавалеров, которые обладали хоть каплей эстетического вкуса, начинали с опозданием понимать истинную ценность происходящего. Понимать, почему платье Аннушки без каркаса, не огромное. Но идеальный парижский крой и тот отборный крупный жемчуг, которым оно было щедро расшито, по своей итоговой смете могли бы легко поспорить со стоимостью постройки небольшого, но крайне зубастого военного шлюпа. А может, даже и целого фрегата.

Мы кружились в идеальном, пьянящем ритме. Я плавно отпускал её руку, мы расходились и шли рядом, не разрывая зрительного контакта, глядя глаза в глаза, а затем снова сливались в едином движении. Конечно, этот танец был заранее до мелочей заучен и отрепетирован, и постановщиком его являлся я сам — тот, кто в прошлой жизни весьма неплохо вальсировал.

Я всегда искренне считал, что каждый офицер обязан это уметь. Уметь вести себя с дамами нежно, изящно и галантно, чтобы своими сильными руками выгодно подчеркивать хрупкую грациозность своей спутницы.

Гомон стих. Пьяные шуточки замерли на губах бояр. Во всем огромном зале, кроме летящей, пробирающей до мурашек музыки, роскошного шелеста наших одежд и ритмичного, легкого стука каблуков по деревянному паркету, больше не было слышно ничего.

Двор замер в ошеломленном благоговении. Россия училась танцевать, а не отплясывать. Смотрела, как это делаем мы.

Но вскоре эта пьянящая, возвышенная эмоция осталась позади, музыка смолкла, и мы с Анной вернулись в реальный мир. А реальность — потрясенно молчала. Она просто не знала, как реагировать на то, что сейчас произошло на паркете.

Если в моей родной истории вальс считался неприлично вульгарным танцем даже в начале XIX века (пусть и недолго, при правлении весьма неоднозначного императора Павла Петровича), то что уж говорить про это дремучее общество? Общество, где только три года назад, может, чуть больше, торжественно сожгли местнические книги. Где женщины, многие из которых присутствовали в этом зале, только-только вышли из глухого «Домостроя», из душных теремов. Где увидеть непокрытые женские волосы для мужчины считалось уже верхом эротических мечтаний — это как в будущем, наверное, посмотреть видеоролик с весьма откровенным, похабным содержанием. Культурный шок колоссальной мощности.

С виду Пётр — уже почти что взрослый мужчина, хотя иногда в нём всё же проскакивают резкие детские эмоции. Он тяжело поднялся со своего кресла. Его гулкие шаги и зачем-то акцентированные удары массивной трости, которую государь в последнее время взял моду повсюду носить с собой, эхом раздавались в огромном, парализованном тишиной помещении, битком набитом людьми.

И вот он подошёл ко мне... Нет, не ко мне. К Анне.

Пётр шагнул к ней вплотную и, повинуясь какому-то дикому, животному порыву, потянулся поцеловать её прямо в губы. Но Анна безупречно, с изяществом прирожденной графини отвернула голову, предоставляя самодержцу лишь щеку. Да и ту очень быстро отстранила, изящно приседая в реверансе и протягивая Петру Алексеевичу руку для ритуального поцелуя. Ему пришлось довольствоваться малым.

Хотя я прекрасно видел этот потяжелевший взгляд молодого, разгоряченного самца.

В моей голове в ту же секунду сработал холодный, расчетливый триггер, и родились весьма радикальные идеи. Я абсолютно четко осознал: свою женщину я ни с кем делить не собираюсь. Ни с кем. Лучше плаха, лучше смерть, чем стерпеть подобное.

И, возможно, мне действительно нужно как можно быстрее форсировать женитьбу Петра, чтобы у него появился законный наследник. Чтобы, если вдруг случится непоправимое и мне придется пустить в ход оружие, меня потом меньше глодала историческая совесть за то, что я собственными руками лишил Россию Великого царя из-за приступа ревности.

Может быть, эту ледяную, убийственную решимость в моих глазах почувствовал сам Пётр, потому что он неожиданно для меня отшатнулся. Государь посмотрел мне прямо в лицо, моргнул, и в его взгляде вдруг промелькнуло нечто вроде повинности.

Он вспомнил. Он знал — мы с ним неоднократно и жестко об этом говорили наедине, — что животная похоть не должна застилать ему глаза. Что правитель империи должен мыслить совершенно другими, макроэкономическими категориями. Если уж человек ему важен, если он ценит меня как своего главного архитектора реформ, то он обязан с предельным уважением относиться к моей жене и к моей дочери.

А не тянуть приглянувшуюся бабу за руку за угол, чтобы задрать там юбку и совершить то, что не красит ни одного человека, а уж монарха и подавно. Ибо мы люди, а не дикие звери, повинующиеся лишь своим первобытным инстинктам.

Мне кажется, прямо сейчас в его голове неоновой бегущей строкой пронеслись эти слова. Вспомнилась та жесткая лекция, которая звучала на наших уроках нравственности. Эту дисциплину я еще год назад выделил для царя в особую науку, назвав её «царственной этикой» — где, помимо прочего, учил его различным дипломатическим премудростям, включая протокол поведения на публике. Сработало.

И только сейчас, когда государь явил свою волю и отступил на шаг, в зале раздались первые, пока еще робкие и жидкие хлопки. Аплодировал старый боярин Матвеев, весь вечер умеренно потягивавший вино в стороне. А затем уже и с других сторон, нарастающей лавиной, послышались овации. Зал выдохнул. Зрители аплодировали с искренней благодарностью за то, что им показали такое невероятное, завораживающее представление.

Зачем всё это было нужно? Зачем я так рисковал? А ведь именно в таких, казалось бы, мелочах и рождается общая национальная культура. К таким эстетическим высотам подсознательно тянутся люди. Если мы хотим доказать, что наша цивилизация сильнее той, в которой мы пока вынуждены догонять, мы должны бить их на их же поле.

Если перенять у Европы их этикет, частично музыку, архитектуру, возможно, поэзию, и в обязательном порядке — фундаментальную науку и инженерию... Опередить их, а не тянутся в хвосте...

То что тогда вообще останется эксклюзивного у этой самой Европы? Да, она продолжит существовать, от нее еще долго будет исходить немало полезного. Но вектор изменится. Светлые европейские умы начнут приезжать к нам, начнут думать над другими материями уже на наши деньги, и это обогатит мировую науку под эгидой российской короны.

— Зело лепо... — хрипло выдохнул Пётр, глядя то на Анну, то на меня. — Всё было так красиво, Егор, что ты просто обязан научить меня эдакой пляске.

И напряжение окончательно спало. А затем вечер вновь покатился по своим рельсам, вернувшись к непринужденному, пьяному духу русской ассамблеи. Удивительно, но, несмотря на огромное количество выпитого алкоголя, народ всё-таки старался держать себя в руках. Было видно, как некоторые из бояр начинали сильно пошатываться, но тут как тут, словно тени, появлялись специально проинструктированные мной слуги, которые вежливо, но твердо подхватывали их под локотки и провожали освежиться на морозный воздух. Служба безопасности работала без сбоев.

— Ваше превосходительство, сделано, — едва слышно шепнул мне проходящий мимо один из прислужников с подносом, по совместительству являвшийся скрытым оперативником моей службы безопасности.