Денис Старый – Ревизия (страница 33)

Второй путь лежал во внутреннем кармане моего камзола.

Я сделал шаг к тяжелому дубовому столу. Рука нырнула за борт одежды и выхватила туго свернутый рулон плотной бумаги. С резким, сухим щелчком я раскатал его по столешнице, прижав углы тяжелыми бронзовыми подсвечниками.

Офицеры инстинктивно подались вперед.

Это была карта. Карта, которую я нарисовал по памяти. Не слепое пятно «Неведомых Южных земель» и белых пятен Севера, а точный, дьявольски подробный чертеж. Алеутская гряда, выгнутая дугой. Проливы и заливы северных сибирских рек. Изгибы американского побережья.

— Подойдите, — бросил я негромко, но так, что голос лязгнул металлом.

Беринг, Чириков, Крюйс склонились над картой. Я видел, как расширяются их зрачки. Как на скулах Беринга заходили желваки, а дыхание сбилось. Они смотрели на чудо. Они смотрели на карту, ради которой нужно было положить полвека и тысячи жизней.

— Мы не пойдем на Север, господа, — я рубанул ладонью по воздуху, обрывая их изумленный шепот. — Я не позволю вам гнить во льдах Таймыра и устьях Лены, вычерчивая берега, которые не принесут нам ни гроша. Мне нужны ваши мечи и ваши корабли в другом месте.

Я ткнул пальцем в побережье Аляски.

— Русскую Дальневосточную экспедицию мы перенаправляем. Удар будет стремительным и мощным. Наша цель — покорение Русской Америки!

Мой палец скользнул ниже по карте. Офицеры следили за ним, как завороженные.

— Тихоокеанское побережье. Курильские острова. Кунашир. Остров Эдзо. И дальше… — я обвел кружком группу точек посреди безбрежного океана, — Гавайский архипелаг. Мы берем под контроль Тихий океан, пока туда не добрались англичане и испанцы.

В кабинете повисла пауза, плотная, как корабельный канат. Амбиции этого плана были чудовищными. Громкими. Безумными. Я видел страх в глазах Крюйса и дикий, фанатичный восторг на лице молодого Челюскина. Беринг смотрел на меня так, словно увидел перед собой Бога или Дьявола.

— Но откуда? — вырвалось у Беринга.

— Сопоставил… Что от англичан, что от голландцев взял уже давно, французы… Никто не говорит о том, что гонка за русские земли, за Русскую Америку, начинается, — откровенно лгал я. — Ну и не забывайте, что Семен Дежнев уже теми тропами да водами хаживал. Только… коров морских всех не выбейте, как и каланов…

Я усмехнулся, глядя им в глаза. Да, это звучит как бред сумасшедшего. Но лучше сразу поставить перед собой колоссальные, невозможные цели, очертить границы Империи, над которой не заходит солнце, чем слепо барахтаться в прибрежных водах. Без глобальной стратегии любые действия — это суета.

Слона всегда нужно есть по частям. Но для начала — этого слона нужно увидеть, загнать в ловушку, хладнокровно убить и расчленить. И лишь потом, с расстановкой, пробовать его мясо на вкус. И сегодня мы только что вонзили в него первое копье.

— Ну будет, господа. Садитесь. Нас ждет большая работа. Господин президент зачитает доклад о состоянии дел. После все надлежащим образом обсудим… Флоту русскому быть и славу ему приобретать. Как? Сегодня решим! — сказал я и перестроился на другой лад.

Сейчас я буду не таким веселым. Я хочу разгромить многих присутствующих тут людей. Запустили мы, очень сильно запустили…

От автора:

Известный доктор умирает, чтобы воскреснуть в теле молодого спившегося хирурга-неудачника.

Наш мир. Наше время. И Система с диагностическим модулем.

Глава 17

Петербург.

7 февраля 1725 года.

Передо мной, вытянувшись в струну, насколько это было возможно в его преклонном возрасте стоял генерал-адмирал Федор Матвеевич Апраксин. В кабинете было зябко, но Апраксин словно бы задыхался от жары.

В руках президент Адмиралтейств-коллегии держал плотную стопку ведомостей. Бумага чуть заметно подрагивала в его крупных пальцах с перстнями.

— Ну, сказывай, Апраксин, — хрипло произнес я, морщась от очередного приступа боли в пояснице. — Чем Балтика дышит? Как мой флот?

Апраксин прочистил горло, отпил воды. Уже было видно, что он сейчас начнет рисовать картину великолепия, величия флота. Но что-то мне подсказывало, что скорее выйдет далеко не дружеский, а уродливый шарж.

— Великими твоими трудами, Государь, флот наш ныне в зените славы пребывает! — голос Апраксина зазвучал густо, по-корабельному раскатисто, заполняя собой мрачный кабинет. Он расправил плечи, словно надевая на себя броню из цифр. — Швед в портах сидит тише мыши, носа высунуть не смеет. Британцы и те на наши вымпела с опаской в подзорные трубы косятся!

Я прикрыл глаза, слабо кивнув. Лесть была мне не нужна. Но даже интересно, насколько станет лгать Апраксин.

— По спискам нынешнего года, Мин херц, — Апраксин развернул лист, — в линии у нас тридцать четыре баталионных корабля! Гордость империи! Одной только первой статьи, девяностопушечных исполинов — три вымпела. «Лесное», «Гангут» и «Фридрихштадт». Как на рейде встанут — полнеба мачтами закрывают.

Генерал-адмирал говорил вдохновенно, жестикулируя, вычерчивая руками в воздухе стройные кильватеры.

— Фрегатов линейных — шестнадцать числом. Шняв, прамов да бомбардирских судов — без счету, всё исправно. А галерный флот, Государь! Восемьдесят пять галер в полной готовности, на веслах сидят, только свистни — в любую шхеру зайдут, любого неприятеля на абордаж возьмут. Людей на флоте, почитай, двадцать восемь тысяч душ добрых молодцев!

Апраксин замолчал, ловя дыхание. Внешне он выглядел как триумфатор.

— Тридцать четыре в линии… — тихо, почти шепотом повторил я. — Красиво поешь, Федор. Гладко. Кот Баюн, твою мать.

Я взял лежащий рядом со мной лист бумаги и стал читать аналитическую записку. Причем она составлена была впопыхах, так, из того, о чем знали многие, даже при дворе, о чем шептались в трактирах, в Кронштате говорили в полный голос. Нужна была более детальная аналитика и не тайными методами добытая.

Я стал читать:

— Что же скрывается за этим парадным фасадом, что ты, брехун, напел мне тут. Сказал ли ты о том, что из тридцати четырех линкоров добрая треть уже сейчас, стоя у пирсов Кронштадта, черпает воду из-за рассохшихся швов? Лес рубили сырым, торопились. Разумею. Нужно было быстро, война… — я сделал паузу.

Головы в плечи моряки не втянули, не испугались до животного страха, но лица стали особенно напряженными.

— А вот еще, президент… «Гангут» гниет на глазах, тиммеровка жрет деньги, как прорва, а казна Адмиралтейства пуста — проворовались интенданты. Или ты? — последние слова звучали особенно угрожающе.

Конечно в Петербурге уже все знали, что я конфискую имущество и Меншикова и что «раздел» Долгоруковых, изымаю все ценное у Юсуповых, Толстых… Так что слов на ветер не бросаю.

— Государь, хоть казните меня, ваше величество, но за каждую ефимку отвечу. Флоту уже как год ничего из казны не приходило. Офицеров отправляю по имениям ихним, дабы кормились…

— Так ты, сученыш, и дальше мне рассказывать станешь, что все хорошо. И что бриты содрогаются от поступи наших линейных кораблей? — я вновь взял в руки аналитическую записку, удобнее, все же неприятные ощущения отвлекали, уместился в кресле. — Из «двадцати восьми тысяч добрых молодцев» тысячи лежат в цинготных лазаретах, а жалованье задерживают месяцами. Если сейчас вывести всю эту армаду в шторм — половина пойдет на дно без единого шведского ядра. Гнилые все… и были гнилыми уже тогда, как на Мадагаскар два фрегата отправляли. Ничего за три года не изменилось.

— Так ведь истинная правда, Государь! По реестру… говорю. Коли есть в реестре корабль, так…

— По реестру, — перебил его я. — А помпы на стоянке по скольку часов в день качают? Сильно ли сырой дуб плачет, Федор Матвеич?

Апраксин вздрогнул. Понял, что попал, как кур в отщип.

— Течи малые имеются, Государь, — голос Апраксина дрогнул, утратив бравурность. Он поспешно сглотнул. — Обыкновенное дело. Дерево дышит. Плотники не спят, смолят денно и нощно. Всё исправим. К навигации корабли будут как картинка.

Я долго смотрел на него. Ясно, что старый друг моего реципиента лжет, прикрывая воровство и халатность ведомства. Но сил на то, чтобы прямо сейчас разнести Адмиралтейств-коллегию в щепки, поднять на дыбу казнокрадов и самолично с топором спуститься в доки, у меня не было. И желания. Поставить вместо Апраксина можно кого иного. Но может старик сам исправил бы положение?

— Федор, ты смоли корабли. И моли Бога, чтобы я по весне сам в Кронштадт не нагрянул… гниль твою пальцем ковырять. Будет так, что хоть один корабль течь даст… потечет и кровушка твоя…

— Излагаю свою волю. Я ведь ясно отписал вам заранее: мне нужны подлинные сведения. Какие корабли находятся в строю и могут прямо сейчас сняться с якоря? Какие из них способны выйти в океан сквозь датские проливы, а не просто пугать чаек на рейде? Что гниет недостроенным на верфях? С какими сложностями вы столкнулись? И главное: сколько вымпелов в самую ближайшую навигацию превратится в труху, потому что строились из сырого леса⁈ — почти кричал я. — Помните! Ошибаться можно, лгать нельзя! И как сушить быстро лес я расскажу позже.

Я подался вперед, впиваясь взглядом в побледневшее лицо президента Адмиралтейств-коллегии.

— Сразу говорю, господа: бравурных и хвалебных реляций мне не нужно. Уберите это, — мой голос лязгнул холодным железом, отсекая все заготовленные славословия.