Денис Старый – Ревизия (страница 32)
Он вскинул голову, в глазах мелькнуло искреннее, неподдельное изумление. Я же продолжил чеканить условия:
— И я даже дозволю тебе семь долей из ста от тех отчеканенных монет легально забирать себе, для собственных нужд и поощрения. Но взамен… Взамен я должен постоянно видеть и слышать, как ты рыскаешь по Уралу, как добываешь всё новые и новые руды, как ставишь новые заводы, льешь пушки и строишь домны!
Пока он переваривал услышанное, я заложил руки за спину и отвернулся к окну, глубоко задумавшись.
В моей голове, отягощенной памятью человека из будущего, сейчас вырисовывалась сложнейшая экономическая схема. Я хотел выстроить систему, при которой капитализм в России обрел бы не просто «человеческое лицо», но всецело принадлежал бы государству, работал на его мощь. Уже государство распределяло бы блага. Эдакая гибридная, смешанная модель: тонкий баланс между жесткой командно-административной хваткой и дикой рыночной стихией.
Нельзя было не принимать во внимание один непреложный закон человеческой природы: частный капитал, ведомый жаждой наживы, всегда пролезет в такие узкие щели и мышиные норы, куда тяжеловесный, неповоротливый государственный аппарат еще очень не скоро сможет хотя бы просто направить свой взор. Частник ушлый, быстр и безжалостен, когда чует выгоду. И эту энергию я обязан запрячь в имперскую телегу.
России жизненно необходимо ускоренное развитие. И мне нужно невообразимо много денег. То, что сейчас удалось вытрясти из казнокрадов и собрать в кубышку — эти колоссальные для нынешнего времени пять миллионов рублей, составляющие добрую половину всего годового бюджета Российской империи — по сути, лишь жалкая капля в море. Для того промышленного и военного рывка, который я задумал, этого не хватит.
Кроме того, подобные средства, изъятые за один раз — это деньги не системные. Они лягут в казну тяжелым грузом и так же быстро растратятся на текущие нужды, не принеся долговременной пользы. И даже если я плюну на всё и лично, как скряга, начну распределять каждую медную копейку, то, во-первых, я не смогу заниматься больше ничем — ни политикой, ни армией, ни наукой. А во-вторых, даже при моем личном надзоре я физически не смогу уследить, чтобы хитрые дьяки из трех выделенных монет не украли хотя бы одну.
Так что выход один: я вынужден кое-что доверять частному бизнесу. Партикулярным дельцам вроде Демидова, которые будут рвать жилы не за страх, а за свой личный, осязаемый карман, попутно обогащая государство.
Я резко обернулся к заводчику. Тот стоял, затаив дыхание, боясь спугнуть нежданную государеву милость.
— Значит, смотри и слушай внимательно, — голос мой зазвучал твердо, без тени сомнений. — Со всех
Я на мгновение замолчал, еще раз быстро, на уровне интуиции, прокручивая в голове правильность своего решения. Выдавать ли ему этот козырь? Не нарушит ли это хрупкий ход вещей? Нет. Внутренний голос молчал, никакого отторжения или даже настороженности подобный ход в моей душе не вызвал. Значит, или я чего-то масштабного недопонимаю в хитросплетениях времени, или же всё решил абсолютно верно. Риск оправдан.
Я подошел к столу, оперся на него кулаками и, глядя прямо в расширенные зрачки Демидова, негромко, но веско произнес:
— Есть на Урале такая река… Миасс называется. Слышал о такой? Так вот, собирай людей. Ищи там.
Петербург. Зимний дворец.
8 февраля 1725 года
Тяжелые дубовые двери кабинета были плотно закрыты, отсекая шум дворцовых коридоров. В воздухе висел сизый табачный дым, смешанный с запахом сукна, дорогого воска и того неуловимого напряжения, которое всегда предшествует судьбоносным решениям. Что ж поделать, если курили тут все. И рассказами о том, что Минздрав предупреждает, и что капля никотина убивает лошадь, этих людей не проймешь. Мало того, в это время всерьез считается, что курение — это профилактика простудных заболеваний.
Да меня и самого тянуло курить неимоверно. В прошлой жизни некоторое время имел эту вредную привычку. Отказался. Тут, по всей видимости, чтобы покурить настаивали отголоски сознания Петра. Нет, принципиально не дамся. Здоровый образ жизни и правильное питание — это залог того, что проживу на год-два больше. А в моем положении за год можно решить столько вопросов, что спасу миллионы.
Я медленно обвел взглядом присутствующих. Свет из высоких окон выхватывал из полумрака их лица — жесткие, обветренные, покрытые шрамами и морщинами. В этих лицах, как в зеркале, отражалась вся неповоротливая, колоссальная Империя, доставшаяся мне вместе с этим телом.
Казалось бы, совсем недавно Балтика кипела от крови и пороха, русский флот рвал шведские эскадры, но сейчас… Признаться честно, я всматривался в глаза прославленных флотоводцев и искал тот самый первобытный, голодный огонь, жажду свершений, но не покоя. Находил его далеко не у всех.
Мой взгляд остановился на грузном человеке с волевым, тяжелым подбородком и глазами, в которых плескалась северная стужа. Витус Беринг. Командор-капитан топтался на месте, словно палуба уже качалась под его ногами. Ему было тесно в этих раззолоченных стенах, он задыхался запахом паркета и духов. Ему ничего не оставалось, кроме как фанатично жаждать нового, самоубийственного путешествия в ледяную неизвестность. В моей, прошлой истории его миссия стала самой страшной и изнурительной, стоившей ему жизни.
«Ничего, Витус, — мысленно усмехнулся я, глядя прямо в его немигающие глаза. — В этот раз мы всё серьезно упростим. Ты не сгниешь от цинги на безымянном острове». Беринг, словно почувствовав мою мысль, напрягся и вытянулся в струну.
Чуть поодаль стоял вице-адмирал Корнелиус Крюйс. В его глазах еще плясали бесенята, он казался живым, нервным, готовым хоть сейчас выхватить абордажный палаш. Но я видел, как подрагивают его пальцы с въевшимся в кожу порохом. Он — старый морской волк, пират по натуре. Сжечь вражеский порт, взять на абордаж галеон — да. Но способен ли этот старик выдержать методичный, изматывающий океанский переход длиной в год? Готов ли он к ледяным штормам Тихого океана? Я сомневался.
Империи отчаянно не хватало свежей крови. Мне нужны были молодые волки, хищники, не испорченные кабинетными интригами, голодные до славы и золота. Я скользнул взглядом по офицерам младших рангов, державшимся в тени. Чириков. Челюскин. Прончищев. В той, другой реальности они покрыли свои имена бессмертной славой, отдав молодость, здоровье, а кто и жизнь, вычерчивая на картах изрезанные берега Ледовитого океана. Они совершили подвиг, да. Но подвиг бессмысленный для текущего момента. Геополитически этим исследованием мерзлоты сейчас можно было пренебречь.
Наверное, Прончищев и не понимает, что тут делает в таком высшем представительстве. А Челюскин и вовсе… Он же сейчас на наказании… Но им и слова я давать не буду. Они только присутствуют, а я на них смотрю. Это ли не волки империи, которым нужно дать «зеленый» свет? Если я сэкономлю годы, десятилетия, изысканий… Пусть бы эти люди стали волками и рвали за Россию не на Дальнем Востоке, а в мировом океане.
В висках вдруг пульсирующей болью отозвалось воспоминание из другой, прошлой жизни. Я прикрыл глаза, и на секунду дворцовый кабинет растворился.
Я снова стоял на ходовом мостике атомного ледокола. Под ногами мелко, мощно вибрировала стальная палуба, скрывающая в своем чреве ядерный реактор. Семьдесят пять тысяч лошадиных сил с оглушительным, первобытным скрежетом ломали трехметровый паковый лед.
Вокруг — бескрайняя белая пустыня, освещенная прожекторами. Я тогда работал аудитором по заданию крупной китайской нефтегазовой корпорации. Моей задачей было пройти весь Северный морской путь, на собственной шкуре прочувствовать каждый градус мороза, оценить логистические риски, выверить до юаня будущую прибыль и составить отчет, от которого зависели миллиарды.
Я знал там каждый пролив. Каждую бухту. Я видел, как черное золото качают из-под вечной мерзлоты. Названия устьев Оби, Лены, Енисея были впечатаны в мой мозг корпоративными отчетами и ледяным ветром.
А еще можно было и не быть на ледоколе, хотя такое путешествие впилось в память острой иглой, а просто хорошо учиться в школе. У меня был учитель географии, для которого знания карты — фетишь. Все в классе знали карту так, что в старших классах и не интересно было. Любой, даже малый островок находил отвечающий у доски. И потом эти знания никуда не делись.
Я резко открыл глаза. Тишина в кабинете стала звенящей. Офицеры затаили дыхание, поймав мой изменившийся взгляд.
Передо мной стояла грандиозная дилемма, вес которой давил на плечи.
Первый путь — историческая колея. Выделить Берингу и его команде больше сундуков с золотом, больше людей, крепкой парусины, пушек и солонины. Отправить их на Камчатку, чтобы они годами прорубались сквозь тайгу, строили лоханки из сырого дерева и гибли тысячами, пытаясь нанести на карту то, что я и так уже знал. Потратить колоссальные ресурсы Империи и лучшие кадры флота на то, чтобы узнать, что Азия не сходится с Америкой.