Денис Старый – Ревизия (страница 28)

Я неспешно прошел к столу и тяжело опустился в кресло во главе. Откинувшись на спинку, я молча наблюдал за тем, как эта гордая женщина изо всех сил пытается сдержаться. Я видел, как напряжена её лебединая шея, как ходят желваки — она боролась с собой, чтобы не заплакать, не сорваться в истерику и не обозвать меня напоследок какими-нибудь грязными словами, которые бы навсегда перекрыли любой путь к прощению и нормальному разговору.

— Успокоилась? Попей воды! — прервал я повисшую тишину. — Не скрипи зубами. Лечить зубы в нынешнем времени — удовольствие почти невосполнимое.

Она вскинула голову. В черных, влажных глазах мелькнула отчаянная насмешка:

— Только я знаю вашу страсть, ваше императорское величество… зубы драть. Даже здоровые.

'Всё! — мысленно рявкнул я на самого себя. Хватит этих дурацких эмоций.

Дура она, что провоцирует? Да вроде бы и нет. Возможно, самая мудрая женщина во всей моей империи, прочитавшая сотни книг, получившая нормальное образование. Так чего же ты сама себя в землю закапывает?

— Обидел я тебя? Да, обидел. Но разве ты не понимала, что играть с огнем — это всегда опасно? Решила поиграть с императором? А разве не знала, насколько жарко бывает возле трона? Так что давай забываем мы всё то, что уже произошло. Я позволяю тебе быть постоянно при дворе, а не так, как сейчас — когда ты тайком, прикрываясь чужим именем, сюда проникла. И, возможно…'

А вот тут я себя резко одернул.

Слова уже готовы были сорваться с губ, они лились из самой глубины сердца, напрочь минуя холодный разум мудрого человека, расчетливого политика.

Я чуть было не сказал ей то, что действительно хотел сказать. Это было удивительно и пугающе одновременно: на тяжелое, глухое чувство вины Петра Алексеевича вдруг наложилась моя собственная, личная симпатия, которую вызывала эта женщина.

Я уже успел насмотреться на местных придворных дам — пустых, легких, хихикающих кукол. Пальцем помани — сделают то, о чём даже Бутурлин, этот извращуга, постеснялся бы написать в своих скабрезных записках. Хотя моя фантазия пока даже не смогла придумать, что именно это могло бы быть. Мария на их фоне была живой, настоящей, мыслящей.

— Елизавета… Вот же мелкая пакостница, — вдруг произнес я, отвлекаясь от Марии. В моем голосе смешалась небольшая толика злобы и искреннее, невольное восхищение.

Дошел до меня весь масштаб интриги. Ведь на самом деле получалось, что это Лиза дала ей победить! Елизавета была тем самым жюри в литературном состязании, она выбирала победителя. И она хладнокровно, осознанно отдала победу откровенно крамольному, антигосударственному тексту Марии. Тексту, за который, по всем законам, людей следовало немедленно тащить на плаху.

— Хотела подставить меня? — догадалась и Мария.

— Скорее меня подразнить.

— Короли дразнятся, а подданные кровью умываются.

— Будет тебе! Еще словно крамольное — в Сибирь! Поняла? — прикрикнул я.

— Простите… да, я… не права, — повинилась Мария.

И казалось, что сделала это искренне.

Я вновь посмотрел на неровные строчки, вглядываясь в изгибы чернил, тускло поблескивающих в неровном свете дворцовых свечей. И чем дольше я смотрел, тем яснее понимал: это не её слог.

— А написал это, наверняка, Антиох Кантемир, — глухо произнес я, нарушая тяжелую тишину кабинета. — Твой родной брат. Тот самый, что уже сейчас считается при дворе весьма неплохим поэтом.

Я взял лист со стола. Бумага сухо хрустнула в моих пальцах, словно ломаясь под тяжестью написанного. — «Горгонами окружен он, одна лежит безвылазно в темнице, другая же сидит на нём…» — я прочитал эти строки вслух, медленно, смакуя каждое крамольное слово.

Одна жена в монастыре, та горгона, что сидит на мне — Катька. И ведь не поспоришь, на самом-то деле.

Слова повисли в спертом воздухе кабинета. За одно только это четверостишие стоило бы пустить весь гордый род Кантемиров по миру. Забрать всё их имущество до последней нитки, выжечь имя из списков знати, да и казнить обоих, не особо утруждая себя долгими размышлениями. Это была чистая, неприкрытая государственная измена, упакованная в изящную рифму.

Мария, до этого державшая спину неестественно ровно, вдруг надломилась. Гордая византийская осанка рухнула. Она опустила голову, и густые черные тени легли на её прекрасное лицо.

— Пётр Алексеевич… не казните только брата моего, — произнесла она обреченным, глухим тоном, в котором больше не было ни вызова, ни стали. Только голый человеческий страх за родную кровь.

— Да тут если казнить твоего брата, — усмехнулся я одними губами, — так и Елизавету, дочь мою, тоже нужно тащить на плаху вместе с вами. Это же она, мерзавка, допустила, чтобы подобные вирши вообще были приняты к состязанию…

Я тяжело оперся ладонями о столешницу и встал. Мой взгляд невольно метнулся к трости, прислоненной к краю стола. Но я её не взял. Внутри меня вдруг вскипело какое-то совершенно подростковое, иррациональное чувство — дикое желание казаться сильнее, чем я есть. Я точно не хотел быть в глазах этой красивой женщины жалкой развалиной, калекой, цепляющимся за палку. Сцепив зубы, чтобы скрыть боль, я шагнул к ней.

Подошел вплотную. От Марии пахло чем-то неуловимо тонким — воском, розовым маслом и холодным страхом. Я медленно поднял руки, обнял её за вздрагивающие плечи, притянул к себе и, наклонившись, поцеловал в изгиб длинной белой шеи.

Кожа под моими губами горела. Я почувствовал, как бешено, рваными толчками колотится её пульс на сонной артерии. Грудь Марии вздымалась так высоко и часто, что я всерьез испугался, как бы молодую женщину прямо здесь не хватил инфаркт. Но этот внезапный порыв было уже не остановить.

— Значит так, — жестко, прямо в ухо выдохнул я, не разжимая объятий. — Будешь при мне. Не женой. И не любовницей. Узнать тебя хочу. Необычная ты… другая. Ни на кого здесь не похожая.

Она замерла, словно пойманная в силок птица. Медленно повернула голову, заглядывая мне в глаза с отчаянным непониманием.

— Разве же… ваше величество… Разве же за то время вы меня не узнали?

— За то время, — я отстранился, глядя на неё тяжело и прямо, обрубая все иллюзии, — у нас были разговоры только между тем, как я тебя пользовал. А это, согласись, несколько иное. Жить будешь во дворце. Но на семейные трапезы являться не смей. Ты мне не семья. Я просто хочу к тебе присмотреться. Хочу иметь с тобой совет в некоторых вопросах.

Я замолчал. Слова иссякли. Я сделал шаг назад и пренебрежительно, почти грубо махнул рукой в сторону тяжелых дубовых дверей, указывая, что аудиенция закончена.

Она ушла, оставив после себя шлейф растерянности и звенящую пустоту. А я тяжело опустился обратно в кресло. В моей, теперь уже двойной жизни, было крайне мало моментов, о которых я мог бы сказать, что в них я растерялся, поплыл по течению и повел себя нерационально. А может, даже и откровенно глупо. И вот, по всей видимости, в копилку добавился еще один такой эпизод.

Ведь я вообще не должен был обращать на эту женщину ни малейшего внимания. У меня нет ни фавориток, ни невест. У меня есть единственная жена, которой я не имею права изменять и которую обязан любить всем своим сердцем до последнего вздоха — и это Россия. Какая, к черту, личная жизнь?

Тем более… думать о женщинах? Чем мне о них думать?

Мой взгляд мрачно опустился вниз. Только вчера лекари в очередной раз измывались над моим телом: переставили трубку катетера. Заменили её, пустив теперь не напрямую в мочевой пузырь через прокол, а варварски протащив через то самое непосредственное место. Моё многострадальное мужское естество превратилось в источник постоянной, выматывающей агонии.

И к этому добавилась еще одна, поистине издевательская проблема. По утрам, стоило мне спросонья только подумать о женщинах, как здоровая мужская природа брала свое — начиналась определенная реакция. И тут бы старику порадоваться, что порох еще есть! Но с этой реакцией приходила такая ослепительная, разрывающая плоть боль, что темнело в глазах.

Приходило унизительное понимание: как бы мне ни хотелось, вступать в самый древний вид единоборства между мужчиной и женщиной я сейчас физически не могу. И от этого бессилия, от бунтующей, но запертой в искалеченном теле энергии, становилось невыносимо тошно — не только в физическом, но и в глубоко моральном плане.

Когда за Марией закрылась тяжелая дверь, я остался один на один с тишиной и собственными мыслями. Что касается Кантемир, то я много читал про неё в своей прошлой жизни, да и здесь, оказавшись в теле императора, уже кое-что успел понять. Она действительно была умнейшей женщиной. Возможно, ей не хватало той звериной, крестьянской хитрости, не было у неё за спиной такого мощного административного ресурса, каким обладала Екатерина в лице своего верного сообщника — всесильного Меншикова.

Марию просто закрывали. Изолировали, оттесняли в тень. И самой большой, фатальной её ошибкой было то, что она, будучи на сносях, отправилась следом за Петром в тяжелейший Каспийский поход. Пыль, удушливый зной, походные шатры, тряска… А потом…

А вот тут даже я, историк из будущего, не до конца понимал, что именно произошло потом. Крайне темная история. То ли она родила уже мёртвого мальчика, то ли ребенок пожил некоторое время, пока сама Мария в лихорадке отходила от тяжелейших родов, и умер именно в тот момент, когда мать наконец-то пошла на поправку. Ясно было одно: ей «помогли». И эта потеря сломала её позиции окончательно.