Денис Старый – Ревизия (страница 27)

«Ну, что ж, — подумал я, прикрыв глаза. — Зародыш брошен. Теперь главное — не дать ему заглохнуть в бюрократическом болоте и не быть съеденным завистниками. Придётся быть сановником, причём, очень жёстким». Я оттолкнулся от стены и застучал тростью по паркету, направляясь в свои покои. Впереди была долгая ночь размышлений и планов. Но впервые за долгое время эти мысли были не о выживании, а о созидании.

Еще не сегодня-завтра будет важный разговор, но только почти тайный. Есть еще один важный для промышленности человек — Яков Брюс. И вот ему я хотел бы доверить очень важное, может быть, и важнейшее направление — прогресс в области оружия. Имеется, что предложить и что можно сделать уже сейчас.

— Ну? Говори уже, немчура трухлявая, — потребовал я у Блюментроста, когда вечером мы меняли катетер.

— Боюсь ваше величество, что привезти Наталью нельзя, да по такому морозу. И… я не знаю, как еще лечить, — отвечал он.

Моя еще одна боль. Дочка. Сейчас Наталья находилась в Стрельне, и я узнал о ней вовсе почти случайно. Лизка на завтраке сказала…

— А когда Наталья хворь одолеет, как буде? Два Петра, да две Натальи… Авось еще кто родит девицу, так Анной называйте, не Лизой. Я едина така, — высказалась егоза.

«И? Что ты за отец?» — почти кричал я в никуда.

Пневмония, еще что… скорее всего, корь. И вылечить это нельзя. Может, потому и забыл Петр. Тогда что же это за время, когда людей просто списывают. Бог дал — Бог взял… Жестокое время, нужно сказать. И мне в нем жить и мне его размягчать.

Глава 14

Петербург. Зимний дворец.

7 февраля 1725 года.

Мне было перед ней стыдно. Мне — тому человеку из будущего, нынче императору, которому пятьдесят два года, который на какую-то долю секунды потерял бдительность, не сумел вовремя выстроить ментальный барьер и всё-таки пустил тяжелые, токсичные эмоции Петра Великого в своё сознание. Стыдно… Разве может самодержцу быть известно такое чувство? Такому Самодержцу!

Пётр, тот самый грозный монарх, откровенно терялся в присутствии этой женщины. В прошлом он изрядно нагадил ей в судьбу, потоптался по её жизни коваными ботфортами. И теперь мне приходилось стискивать зубы и молчать. Я тратил колоссальные усилия просто на то, чтобы отбиваться от коктейля из глупого, сосущего стыда и откровенно жёсткой, почти звериной защитной агрессии, которую память тела транслировала по отношению к ней.

Хотелось наорать на нее, выгнать, даже унизить. Такая вот защитная реакция этого сознания пыталась родиться. Но, нет… Сдерживался.

— Значит, вы и оказались в победителях литературного состязания? — спросил я очевидное, просто чтобы нарушить звенящую тишину кабинета.

— Да, ваше императорское величество, — её голос слегка дрогнул, но тут же налился холодной сталью. — Хотя, если вы сочтёте нужным наказать меня за дерзость… Вряд ли у вас получится причинить мне большую боль, чем та, которую я — гордый потомок византийских императоров — уже испытала по вашей милости. Разве можно отнять что-то более ценное, чем дитя и любовь? Тот ребенок, тайна смерти которого до сих пор скрыта во мраке, но к которому совершенно точно приложила руку ваша драгоценная жена…

— Не говори то, за что я обязан наказывать, — перебил я Марию.

Женщина на секунду замялась, словно испугавшись собственной отчаянной смелости. Воздух между нами можно было резать ножом. Но затем она резко сменила позу: высоко вздёрнула подбородок, расправила плечи, явив мне в неровном свете свечей длинную лебединую шею и поистине безупречные, точеные черты лица. Хоть скульптуру лепи.

Мария Дмитриевна Кантемир. Именно она стояла сейчас передо мной прямо и гордо, как изящный, но смертельно опасный клинок. А стихи её были у меня в руках. Это победитель. Один рыжий член жюри так решил.

Я читал. Не сказать, чтобы от этих строк веяло духом подлинной, высокой поэзии золотого века. Скорее, это был только зародыш стихосложения, неуверенная проба пера — но для текущей эпохи очень даже недурно. Впрочем, я никогда и не был литературным критиком. Меня интересовала не рифма, а посыл.

— «Он был велик, он жрал детей, он Хронос, иже паче…» — медленно, чеканя каждый слог, процитировал я. — Вот об этом вы пишете. «Тени веков, холодный свет, крик затихал — ему в ответ».

Я сменил повисшую тему разговора. Не хотелось оправданий. Я даже контратаковал эту женщину, прикрываясь ее стихами, как тяжелым щитом. Я осознанно шел в логическую атаку, потому что моё эмоциональное состояние балансировало на грани катастрофы. Понимал: если продолжу пребывать в глухой обороне с чувством стыда, то в какой-то момент враг — если, конечно, можно назвать прекрасную Марию Дмитриевну врагом — прорвет мои фланги, возьмет мои эмоции в котел и безжалостно их раздавит.

По всей видимости, слабость даже самого сильного и властного мужчины всегда кроется в той самой пресловутой ахиллесовой пяте. И эта пята, как правило, обладает весьма милым личиком, точеной фигуркой, тонкими манерами и глубокими, темными глазами, в которых так и тянет утонуть с головой.

Такова природа, и никуда от неё не деться. И даже мне, умудренному двумя жизнями, ныне пятидесятидвухлетнему мужику, сейчас приходилось переживать какие-то щенячьи, почти подростковые перепады настроения, накатывающие из глубин гормональной памяти Петра. Это было столь нерационально, столь дико для меня, что я, как какой-то мазохист, почти наслаждался адреналином — если не самой болью, то этим странным, будоражащим напряжением в груди.

— Такое… писать про своего императора? — мягко, без привычного монаршего рыка спросил я у Марии, указывая ей на стул.

И тут произошло то, чего не ожидал никто. Произошел сбой системы. Не я — грозный император Всероссийский, а тот интеллигентный человек из будущего, машинально шагнул вперёд.

Я взялся за спинку тяжелого резного стула, галантно помог девушке присесть и аккуратно пододвинул его ближе к столу, словно какой-то вышколенный официант в ресторане или кавалер из двадцать первого века. Она сидит… Я пока стою.

Мария замерла на месте. В её огромных черных глазах мелькнул абсолютный шок. Государь? Прислуживает ей? Ухаживает, как за дамой?

Наверняка ведь она готовилась к этому разговору. Долго и упорно настраивалась, выстраивала фразы, репетировала гневные интонации в тишине своих покоев. Она хотела оставаться до конца жёсткой, принципиальной, непреклонной. Хотела бросить мне в лицо всё своё жгучее негодование: высказать, что жизнь молодой женщины безвозвратно сломана, что я (вернее, тот, прежний Пётр) дважды жестоко её обманул.

Первый раз — в 1721–1722 годах, когда у них, у нас, закрутился бурный роман. Но что это был за роман? Обычная монаршья жажда красивого молодого тела. Она действительно была ослепительной красавицей: чернявая, с пронзительными, бездонными глазами, словно породистая ведьма, завлекающая путника в тёмный омут. Но Пётр её не любил. Жестокий прагматик просто пользовался её юностью, брал то, что хотел, и шёл дальше.

Яркие сцены заставили меня внутренне вздрогнуть. Это была страсть. Не со стороны престарелого Петра, но с нее, девичей. Я был холоден, она же отдавала не только тело. Может убедила себя, может и смогла полюбить яркого сильного волевого мужчину, да еще императора, победителя…

А она этого не поняла. Еще в силу амбиций своего рода и женской гордости, Мария хотела большего — статуса, влияния, трона. Она имела неосторожность вступить в соревнование с самой Екатериной. С той Екатериной, которая, может, уже и утратила свежесть первой жены, но превратилась в нечто куда более монолитное — в боевую подругу.

В женщину, прошедшую с Петром Прутский поход, делившую с ним грязь шатров и холод переправ. В фигуру, которая значила для императора гораздо больше, чем просто постельная принадлежность. И в этой невидимой женской войне юная красавица Кантемир была обречена с самого начала.

Вопрос престолонаследия стоял в империи слишком остро. Я знал, что прежний Пётр всерьёз рассчитывал на свою мужскую силу, свято веря, что ещё хоть куда и вполне способен нарожать законных — как он сам считал — детей. И тут Мария забеременела. Казалось бы, радуйся, но Петру тут же начали заботливо лить в уши яд: а точно ли от него? Нашлись «доброжелатели», нашептавшие, что Ванька Долгоруков, этот смазливый сопляк, слишком уж откровенно заглядывался на Марию и оказывал ей недвусмысленные знаки внимания…

Короче говоря, девушку банально оговорили. Серьезной политической поддержки у неё не было — отец к тому времени уже умер, а в одиночку состязаться при дворе с прожженной Екатериной или всесильным Меншиковым у юной Кантемир не было ни единого шанса. Вот её и сожрали со всеми потрохами. Выжили, сломали, растоптали.

Однако сейчас, глядя на неё, я ясно видел: характер у девицы оказался поистине огненным. Сильная. Не сдалась. Ведь за те слова, что она только что бросила мне в лицо, на плаху отправляли и за меньшее. Сравнить государя с жестоким богом, пожирающим собственных детей — это был прямой, осознанный путь на эшафот.

— Ты готова пойти на казнь? — в какой-то момент ровным, тяжелым голосом спросил я. — За такие вирши можно… Или брат твой написал такое, а ты взяла и дала на состязание, что я учинил давеча?