Денис Старый – Ревизия (страница 19)

Двери за Екатериной закрылись. Чеботарь неслышно поднял упавший стул и поставил его на место.

Я взял со стола серебряный кубок с водой с долькой лимона, медленно сделал глоток, смывая сухость во рту, и перевел взгляд на дочерей.

— Я уже спрашивал, но повторю свой вопрос, — ровным, лишенным гнева голосом произнес я, посмотрев сначала на замершую Елизавету, а затем на бледную Анну. — Если вам есть что сказать мне поперек — говорите сейчас. Но если вы в тайне считаете, что я обошелся с вашей матерью слишком жестоко… знайте: я проявил к ней величайшую милость, на какую только способен государь.

Я поставил кубок на стол.

— Завтракайте. День предстоит долгий.

Повисла тяжелая, гнетущая пауза.

Лишь Петруша, казалось, совершенно не заметил разыгравшейся драмы. Напротив, у мальчишки словно бы прорезался волчий аппетит — опала ненавистной «тетки» (которой, по сути, и была для него Екатерина) явно пришлась ему по душе. Он еще юн, многого не понимает, но в его возрасте мир делится строго на черное и белое. Есть враги, а есть друзья. С Екатериной для него всё было предельно ясно — она враг. А вот со мной он пока терялся, не понимая, в какую когорту записать своего властного и пугающего деда.

Глядя на жующего внука, я невольно вспомнил его отца — царевича Алексея. Если бы дворцовые интриганы во главе с той же Екатериной не обложили меня тогда со всех сторон, если бы не шептали на каждом углу о его предательстве… Если бы я сам не был ослеплен надеждой на то, что у меня подрастает другой сын, Пётр Петрович (которому так и не суждено было выжить) — я бы никогда не поднял руку на Алексея.

Точнее, настоящий Петр не поднял бы. Суровый приговор был вынесен, да, но я уверен — император собирался простить сына своей волей. До смерти напугать, провести по краю плахи, сломать упрямство и заставить впрячься в государственные дела, но оставить жить. А его задушили в тюрьме.

Пора бы уже мне самому научиться иначе относиться к этой истории. В конце концов, это не Я убил своего сына. Однако остаточное сознание прежнего хозяина тела заставляло меня не просто холодно анализировать факты, а испытывать глухую, саднящую тоску.

— Всё ты правильно, батюшка, сделал, — вдруг звонко, разрушая тишину, произнесла Елизавета. — И спаси Христос, что ты не погубил матушку.

Она смотрела на меня широко открытыми, преданными глазами. Прагматичная девка с потрясающим чутьем на победителя. Анна Петровна при этом метнула на младшую сестру такой взгляд, который, может, и нельзя было назвать откровенно ненавидящим, но добротой глаза старшей дочери точно не лучились. Ей эта показная, почти политическая легкость сестры была глубоко противна.

— А хороша сегодня каша гречневая, — ровно произнес я, пытаясь хоть как-то сменить и тему разговора, и свинцовую атмосферу за столом.

Не вышло. Хотя каша действительно удалась. Настоящая, разваренная, с говядиной, утушенной в печи до такого состояния, что мясо буквально таяло во рту. И отбивная была неплоха. А вприкуску с хрустящим соленым огурцом — так и вовсе прелесть, а не завтрак. Такой, что и обеда не понадобится.

Конечно, сейчас я бы дорого дал за большую миску салата из свежих овощей, заправленного хорошим льняным маслом, или оливковым. Но чего нет, того нет, и в этом году вряд ли появится на моем столе.

Надо будет закладывать оранжереи. И не одну. При том, что оставлять нужно и то, что построил Меншиков в Ораниенбауме. Да хоть бы и с десяток оранжерей для выращивания экспериментальных сортов уже известных овощей, а также для адаптации заморских культур.

Намедни мне принесли показать ту самую хваленую картошку, которую Петр привез из Европы… Я сначала подумал, что мне крупный горох в лукошке суют. Немудрено, что подобный овощ совершенно не популярен в народе! Если начать чистить от кожуры клубни размером с перепелиное яйцо, то бабе придется часа полтора убить только на то, чтобы наскрести на похлебку для семьи. Уж больно она мелкая. Нужна жесточайшая селекция.

Дальнейший прием пищи прошел в глухом молчании, исключительно как физиологический процесс насыщения. Никто больше не проронил ни слова. Покончив с едой, я молча поднялся, кивнул дочерям и отправился обратно в кабинет.

Работу никто не отменял.

Как раз к этому часу писари должны были собрать воедино все доступные на данный момент разрозненные материалы по старообрядцам и в целом по миграции населения из России.

Это была еще одна зияющая пробоина в борту Империи, которую необходимо было заделывать прямо сейчас. Проблема, которую власть сама же искусственно и создала на свою голову, устроив религиозный раскол и закрутив налоговые гайки до срыва резьбы.

Я уселся за стол, раскрыл первую сводную ведомость и тяжело вздохнул, вчитываясь в столбцы цифр. Приблизительный масштаб бегства русского тяглового люда за рубежи государства — в Речь Посполитую, в шведские пределы, в Османскую империю — я уже знал. Но документальное подтверждение лишь фиксировало факт: это была настоящая демографическая катастрофа…

И похоже, что я мог открыть ящик Пандоры, начать своими же руками такое общественное сопротивление, что могу и пожалеть.

— Я пожалею, если этого не сделаю, — сказал я, отправляясь на встречу.

От автора:

Глава 10

Петербург

2 февраля 1725 года

Тяжелые дубовые часы в углу ударили и вновь заложило уши. Но хорошо, что хотя бы из своей спальни я убрал это испытание для слуха. И ведь иных часов не нашли. Я даже вызвал к себе единственного часовщика, которого нашли в Петербурге.

За окном было пасмурно, но внутри свечей не зажигали. Так что в кабинете царила густая, давящая полутьма.

Я сидел во главе стола, сцепив пальцы так, что побелели костяшки. Настрой был на такое сражение, как не на жизнь, а на смерть. Отступать я не был намерен, но при этом прекрасно понимал, что затрагиваю запретные темы. Все, или почти все, что я делаю кроме предмета нынешнего разговора — это менее важно, чем проблема бесконтрольной миграции внутри России. Но это же полбеды, важнее, что за пределы Российской империи, или в леса, в глушь, без участия в жизни государства убегают — не лучше, чем за границу.

Напротив меня сидели двое.

Справа — Феофан Прокопович. Архиепископ Псковский. Человек острого, по-европейски холодного ума. Я рассчитывал на его поддержку. Прокопович мой человек, полностью. Он даже скорее чиновник в рясе, чем духовник. Но этого мало.

И все понимают, что Феофан станет говорить то, что я скажу. Обер-прокурор Святейшего Синода, Иван Васильевич Болтин, бывший полковник драгунского полка, также скажет лишь то, что я ему повелю. Этот и вовсе своей воли не имеет.

Еще у меня был компромат на вице-прокурора Синода, новгородского епископа Феодосия. О том, что он у себя в епархии додумался даже о том, чтобы проводит пьяные ассамблеи, знали, как оказалось многие. И я об этом знал, мой реципиент. Петр относился к такому факту, как к шутке.

А вот мне не до смеха. Треть Синода скажут все, что я пожелаю. Но этого мало. Ибо остальные могут так упереться, что и до нового раскола не далеко. А нам объединяться нужно. Мне людей возвращать в Россию. И без того правление моего реципиента, скорее всего, хотя я так и не видел достоверных для анализа документов, привело к оттоку населения, или уменьшению его по причине высокой смертности.

И вот поэтому слева от меня сидел за столом владыка Игнатий — митрополит Крутицкий. Тяжезный, как гранитный валун, заросший густой седой бородой, в которой путались блики от массивной золотой панагии на груди. Он дышал шумно, со свистом втягивая воздух ноздрями, словно разъяренный бык. Он был воплощением той самой дремучей, неповоротливой Руси, которую я сейчас пытался вскрыть скальпелем логики.

Он не определял мнение Синода, но был тем, кто молчит, дорожит своим словом. Но если скажет, то сказанное не будет затеряно среди прочих возгласов. Вот такого нужно убедить и тогда получится задуманное.

— Я позвал вас не для душеспасительных бесед, святые отцы, — мой голос прозвучал глухо, резанув по тишине кабинета, как железо по стеклу. Я медленно подался вперед. Тень от моей фигуры накрыла половину стола. — Скоро созову Синод. Уже разослал вестовых о сборе владык. Озадачил обер-прокурора.

— В чем нужда так скоро, государь? — спросил Игнатий.

Прокопович не спрашивал. Он догадался. Оттого, наверное и покрылся испариной. Я как-то спросил, как он смотрит на проблему старообрядцев и…

— Убить… сжечь… но как повелишь, Петр Алексеевич, так и считать стану, — отвечал он тогда, наверное в надежде, что и ничего предпринимать не стану.

Подобная тема была сложная и для Петра. Хотя, как я понимаю, он и не видел проблемы.

— Желаю я дать послабление раскольникам, — отвечал я на вопрос Игнатия.

Он дернулся, словно его ударили кнутом. Стул под его немалым телом жалобно скрипнул.

— Государь! — выдохнул он, и в его голосе смешались ужас и клокочущая ярость. Широкая ладонь митрополита с глухим стуком опустилась на сукно. — Окстись! Кому послабление⁈ Антихристову семени⁈ Тем, кто крест истинный хулит, кто в леса бежит, дабы в срубах гореть, лишь бы церкви-матери не поклониться⁈ Это ересь! Скверна! Их каленым железом выжигать надобно, а не милость царскую оказывать!