Денис Старый – Ревизия (страница 16)

Но не боялся светлейший меня до сегодняшнего дня.

— Я не буду ходить вокруг да около, — я позволил себе жесткую, хищную улыбку. — Да и время императора слишком ценно, чтобы тратить его на досужие разговоры. Принимай всё хозяйство Тайной канцелярии из рук Петра Толстого.

Девиер вздрогнул. На секунду маска невозмутимого придворного спала, но он тут же взял себя в руки, вытянувшись во фронт и демонстрируя идеальную офицерскую выправку.

— Вышвырни оттуда всех, кто проворовался, — рубил я слова. — Всех, кто службу несет спустя рукава. Вычисти эти Авгиевы конюшни. Пока назначаю тебя временно исполняющим обязанности главы Тайной канцелярии. Посмотрю, как будешь справляться. Справишься — утвержу окончательно.

— Жизнь положу, Ваше Величество! — глухо, но с искренним жаром ответил полицмейстер.

Решение мне показалось весьма логичным. Девиер все равно остается чужим в русском обществе. Его принимают скрепя зубами. И глава Тайной канцелярии не может быть балагуром и душой всех компаний, это даже нелепо. Он системный чиновник, наладил работу полиции. Как мог, как в этом мире принято, но на высоком уровне для нынешнего развития правоохранительных органов. Да и обеспечение полиции такое, словно бы сразу предлагая сотрудникам начинать самим воровать. А не воруют… Ну не доказано, что это происходит массово.

Он будет держаться меня, ибо без поддержки трона Девиера сожрут быстро. Ну и честность.

— И вот еще что… Принесешь мне все те бумаги, что у тебя скопились на сих знатных злодеев и скрытых врагов Отечества нашего. Пришло время дать им ход.

Сказав это, я тяжело оперся рукой о матрас, приподнялся с перин и потянулся к столику за тяжелым хрустальным графином с водой.

Антон Мануилович мгновенно дернулся вперед, чтобы услужить и налить воды монарху, но я коротким, властным жестом остановил его руку.

— Не немощный, — процедил я, самостоятельно обхватывая тяжелое горлышко хрустального графина. — Сам с таким справлюсь. Привыкай, Антон Мануилович: твой император хоть и болен, но еще вполне способен держать в руках не только кубок, но и топор. Иди, работай!

Новый глава Тайной канцелярии попятился к дверям. Шел неуверенно, явно ожидая, что я окликну его, дам еще какое-то негласное поручение.

— Увереннее, господин Девиер! Шаг тверже! — бросил я ему в спину.

Едва за ним закрылась дверь, как в кабинет вошел Александр Борисович Бутурлин. Мой бывший денщик негодовал. Понял, что он лишний теперь. Конечно, вслух высказать мне претензии он не смел — не по чину, рылом не вышел. И все же стоял, насупившись, и пыхтел, как паровоз. Благо, про паровозы в этом времени знал только я.

— Вырос ты, Бутурлин, из денщиков моих, — нарушил я тишину, внимательно разглядывая его. — Вот… думаю отправить тебя в полк. Справишься — на дивизию поставлю.

Он замялся. Любой другой достойный офицер встретил бы такое назначение с великой радостью. Да, Бутурлин сопровождал Петра в походах. Именно что сопровождал… а не командовал. Хотя в откровенной трусости его обвинить было нельзя.

— Понимаешь, с чего я видеть тебя подле себя более не желаю? — обманчиво тихим голосом спросил я.

Тот снова замялся, отвел взгляд. Не признается. А во мне начала закипать глухая, темная ярость Петра, которую я на этот раз даже не стал пытаться сдерживать. А зачем?

Я перехватил свою тяжелую дубовую трость и, не вставая с кресла, резко, с оттягом всадил ее набалдашник прямо ему в пузо.

Бутурлин глухо охнул и согнулся пополам. Стоявший у дверей Корней Чеботарь размытым силуэтом метнулся к нам, готовый ломать кости.

— Я сам! — рявкнул я, останавливая телохранителя, скинул парик бывшего Бутурлина и намертво вцепился в его напудренные волосы, вздергивая лицо бывшего денщика на уровень своих глаз.

Посмотрел в его расширившиеся от боли и страха зрачки.

— Успел лечь с Елизаветой, тварь? — прошипел я.

Бутурлин побледнел так, что стал сливаться с белизной собственного шейного платка. Я знал, что до самого конца у них с Лизой не дошло. Занимались всем, чем только можно, кроме главного. Неприлично отцу о таком думать, но девка оказалась не самого последнего ума, сохранилась физиологически, хотя морально и пала. Формально для будущего мужа — не тронута. По факту же…

Я брезгливо разжал пальцы, и Бутурлин тяжело осел на колени.

— Я не хотел даже делать вид, что о таком позоре узнал, — произнес я, вытирая ладонь. — Думал, отправлю тебя с глаз долой, да и дело с концом. А Лизу тихо выдам замуж. Но ты тут еще смеешь рожи кривить и негодование мне строить…

Я тяжело поднялся, подошел к столику с графином и замер. Выждал. Вот тут для меня был принципиальный момент — догадается ли Чеботарь налить мне воды, и насколько быстро он это сделает. Мой телохранитель, кем бы он ни был в прошлом, теперь должен стать моим цепным псом, читающим мысли хозяина.

Доли секунды — и Корней бесшумно скользнул рядом. Хрустальный бокал мгновенно оказался полон. Я удовлетворенно кивнул мыслям и залпом выпил холодную воду.

— Если хоть одна живая душа об этом прознает, я с тебя лично кожу лоскутами сниму, — я посмотрел сверху вниз на скорчившегося на полу Бутурлина. — А пока… По тем уточнениям к уставу, что я намедни написал, обучишь Первый Смоленский пехотный полк. Лично покажешь мне их в деле через полгода. Пол-го-да! И ты создашь первый егерский полк. И если мне хоть что-то не по нраву придется, пойдешь пешком создавать новый полк в Тобольск.

Я отвернулся к окну, заложив руки за спину.

— Пошел вон, сука!

Набережная р. Мойки.

2 февраля 1725 года.

Тяжелая карета с гербом Гольштейн-Готторпского герцогства мягко покачивалась на грязных петербургских ухабах. Моросил мерзкий, пробирающий до костей дождь с ледышками, которые, казалось, были способны и оцарапать.

Первый министр герцогства, Геннинг Фридрих фон Бассевич, брезгливо поморщился и стер лайковой перчаткой испарину с толстого оконного стекла. Карета как раз сворачивала на набережную Мойки, и Бассевич прильнул к окну.

— Тук! Тук! — ударил он по крыше кареты и экипаж почти сразу остановился.

Бассевич приоткрыл дверцу, тут же получил в лицо порцию замерзшей воды, падающей с небес. Поморщился, но происходящее было слишком интересным и важным, чтобы закрыть дверь и отправиться прочь.

Там, снаружи, разворачивалась драма, от которой у любого петербургского вельможи похолодела бы кровь.

Дом князя Григория Дмитриевича Юсупова полыхал десятками смоляных факелов. Двор был забит гвардейцами Преображенского полка и не только. Их зеленые кафтаны и сверкающие штыки выхватывались из темноты сполохами огня. Из парадных дверей, прямо по белым мраморным ступеням, солдаты волокли тяжелые кованые сундуки с бумагами, роняя в грязь какие-то свитки. Но по большей степени шло прямое разграбление. Ну или… конфискация.

А следом вывели самого князя.

Всегда надменный, блистательный Юсупов сейчас представлял собой жалкое зрелище. Без парика, в распахнутом домашнем халате из красного шелка, поверх смятой рубашки, он тяжело дышал, пока два рослых унтера грубо тащили его под руки к телеге. Один из гвардейцев, не стесняясь чинов, с силой толкнул князя в спину прикладом фузеи.

Бассевич дважды стукнул тростью в потолок кареты.

— Едем! Медленно проезжай мимо, — бросил он кучеру.

Все в голове у мекленбургца на службе у голштинского герцога срослось. Покушение на императора. Нашли кого обвинить. И да, Юсупов был замешан в некоторых делишках, Бассевич прекрасно об этом знал.

Он вообще многое знал. И в друзьях имел Меншикова. Ну как в друзьях, платил русскому вельможе огромные деньги за то, что Светлейший продвигал интересы Голштинии в России. И ведь не зря платил. Вот и о свадьбе уже было сговорено. И так вовремя слег Петр… И завещание так вовремя было написано.

Бассевич знал, сам составлял вместе с Меншиковым, что было написано в завещании. Престол переходил бы Анне — старшей дочери Петра. И тогда получалось, что герцог Карл Фридрих мог бы своей волей направить сильную русскую армию на войну с Данией и забрать у нее Шлезвиг, да и не только.

— Они обвинят в покушении Юсупова. Нет ли следов, ведущих к нам? — спросил после долгих раздумий Бассевич.

Сидящий напротив камер-юнкер Вильгельм фон Берхгольц, помощник Бассевича и собутыльник герцога, судорожно сглотнул, провожая взглядом арестованного князя. Лицо молодого голштинца в полумраке кареты казалось бледным, как мел.

— Mein Gott… Юсупов, — прошептал Берхгольц, нервно теребя кружевной жабо. — Сам Юсупов. Человек из Ближней канцелярии. Ваше превосходительство, царь окончательно сошел с ума после болезни. Если уж он берет Юсупова… У императора же не будет никаких доказательств.

— Царь не сошел с ума, Вильгельм, — холодно процедил Бассевич, откидываясь на бархатную спинку сиденья. Тень от уличного масляного фонаря, которые как пару лет назад стали устанавливать в Петербурге скользнула по его лисьему, умному лицу. — Царь, к нашему общему несчастью, пугающе здоров. И дьявольски расчетлив. Если бы ему не нужно было скинуть Юсупова, он бы просил бы ему и покушение. Новых людей Петр хочет привести к власти, голодных псов.

— Какое только место во всем этом будет у Голштинии? — со вздохом тяжелобольного человека сказал абсолютно здоровый Берхгольц.

— Не было бы Петра…