Денис Старый – Промышленная революция (страница 22)

То ли это был природный талант тонкого психолога, то ли знаменитая женская интуиция, а может, и сама жизнь последних лет в том ядовитом придворном серпентарии, где ей пришлось выживать, научила ее безошибочно читать людей.

Так или иначе, Мария часто подсказывала мне, что на самом деле скрывается за маской очередного визитера. И это было бесценно, ибо я, особенно когда садился на своего любимого конька и начинал рассуждать об экономике, часто забывался и мог банально не уловить истинных интонаций, хитрости или искренности собеседника.

Мария грациозно выскользнула из моих объятий, обошла меня и заглянула в глаза. В ее бездонных темных очах плясали веселые искорки.

— Жаль, что староват Посошков, — лукаво улыбнулась она, поправляя выбившийся локон. — А то уж точно глаз бы на него положила. Умен он. Не так, как ты, государь, но умен зело. И обижен крепко. Но нынче… нынче он из кожи вон вылезет, только бы сделать тебе приятное и доверие оправдать. Он теперь твой, Петр. Со всеми потрохами.

Я усмехнулся, притягивая ее обратно к себе.

Мы стали с ней очень близки. Нет, до непосредственного плотского соития дело пока так и не дошло. Но когда два обнаженных человека часами лежат рядом, касаясь друг друга горячей кожей, и смотрят в глаза… Правда, должен признаться, мои глаза то и дело предательски скользили всё ниже и ниже, изучая безупречные изгибы ее тела, но ловушки бездонных темных очей молдавской княжны раз за разом подсаживали меня на свой гипнотический крючок, заставляя возвращать взгляд к ее лицу.

Можно смело сказать, что мы стали достаточно близки, чтобы считаться любовниками. Такими, знаете ли… раббинг. Но я был неумолим к самому себе. Если я дал слово, что как минимум еще две недели воздержусь от любых резких и активных телодвижений в отношении своей едва заживающей мочеполовой системы, значит, так оно и будет. Тело Петра Первого не простит мне минутного сладострастия, если оно обернется рецидивом болезни.

К слову о лечении. Я до сих пор до конца не понимал механизма, но моя авантюра сработала! Кроме того, что я буквально под страхом плахи заставил Блюментроста добавить в мою лечебную мазь зеленую плесень с залежалого хлеба (примитивный, первобытный пенициллин, черт бы его побрал!), выздоровление действительно пошло ударными темпами.

Мы перетирали в мелкую пыль малиновые косточки, добавляли их в уже имеющуюся смягчающую мазь, туда же щедро замешивали хлебную плесень — и мне становилось лучше. Тяжелое воспаление спадало, боль при мочеиспускании уже не заставляла меня скрежетать зубами, а жар отступил. Может быть, мы с лейб-медиком нащупали и не панацею, но по крайней мере создали антибактериальную мазь, которая работала в разы эффективнее всех этих средневековых припарок из толченых шпанских мушек.

Я осторожно провел ладонью по гладкой щеке Марии. Жизнь налаживалась. Власть крепла, экономика получала шанс на возрождение, а тело медленно, но верно отказывалось умирать.

— Тебе помогает же та мазь? — вот так завуалированно Маша спросила: «Когда уже?».

— Пока не ясно до конца. Нужны испытания, — задумчиво проговорил я, медленно поглаживая ее по теплому, шелковистому плечу. — Много испытаний, скрупулезный сбор статистики, вычисления. Вообще, России жизненно необходимо много математиков. Чтобы помогать и в медицине, и в баллистике, и в экономике. Я искренне считаю, что холодные математические подходы и смешанная — рыночная и административная — система хозяйствования есть залог большого, даже великого успеха.

Мария чуть приподнялась на локте, заглядывая мне в лицо. В ее темных глазах отражалось пламя свечей.

— Половину из того, что ты сейчас сказал, государь, я не поняла, — призналась она с легкой, обезоруживающей улыбкой. — Но я хочу учиться…

— Чуть позже, скоро ты поедешь, Маша, в Италию. А потом — в Голландию, — произнес я ровным тоном.

Сказал — и словно сам себя серпом рубанул по самому месту. И, слава Богу, не по тому месту, что в паху, а по самому сердцу.

Можно сколько угодно врать самому себе, строить из себя циничного пришельца из будущего, но эта женщина уже влюбила меня в себя. Да и сам Петр Алексеевич, чья память и эмоции смешались с моими, все же относился к ней далеко не безразлично.

Я всё время искал какой-то подвох: думал, не замылился ли у меня глаз, не изголодался ли я по женской ласке в этом больном теле? Не подпускаю ли к себе змею и не кликаю ли я ненужные проблемы. Но нет. Я искренне считал, что Мария Дмитриевна Кантемир — самая красивая женщина Российской империи нынешнего, а может, и всего восемнадцатого столетия. И что она может быть соратницей.

Конечно, я никогда не скажу этого вслух своей дочери, Лизке, но объективно — Кантемир куда как интереснее, тоньше и красивее, чем будущая императрица Елизавета Петровна с ее тяжеловатой красотой. Пора было просто признаться себе: я к ней привязался. Очень сильно.

Но с другой стороны… Государство не ждет.

— Никто, как я думаю, кроме тебя, не справится с тем важнейшим делом, что я задумал, — продолжил я, глядя в потолок, украшенный лепниной. — Россия должна скупить многие предметы искусства. В помощь тебе я дам толковых людей, художников, оценщиков, надежную охрану и большие аккредитивы. Вы поедете вместе. Ты должна будешь привезти много интересных картин. Некоторые из них я тебе даже назову поименно — чтобы ты их нашла и выкупила за любые деньги. А еще ты привезешь сюда хороших мастеров. Из таких, знаешь, чтобы они еще и в химии сведущи были. Хотя любой настоящий художник, который сам себе краски растирает — уже немного алхимик. Мне нужны бумажные мастера, лучшие в Европе.

Я говорил это, и голос мой не дрожал, звучал по-царски уверенно и властно. А вот внутри всё глухо содрогалось.

Расстаться? Минимум на полгода, а то и на год, учитывая скорости здешних путешествий? Это будет тяжелейшим испытанием. Я только-только начал находить в ней отдушину.

Но, черт возьми, сопли жевать некогда! Моя цель — не комфортная жизнь с красивой любовницей. Моя цель — величие России, жестокая работа над историческими ошибками. И я обязан сделать то, что в будущем превратит мою страну в подлинную культурную столицу мира.

Если трезво оценить нынешнее развитие нашей культуры, можно прийти в ужас. Кунсткамера с заспиртованными уродцами, двухголовыми телятами и зубами, которые Петр лично рвал у подданных — это, конечно, забавно. Шокирует, но завлекает. Вот только это разве уровень великой европейской державы? Нет. Общий культурный уровень нации банка с формалином не повышает.

Возникает резонный вопрос циничного экономиста: а зачем вообще тратить миллионы на картины, когда нам нужны пушки и мануфактуры?

А затем, что культура — это и есть политика! Это та же экономика. Это знаменитая «мягкая сила». Петербург моего будущего не даст соврать: колоссальный, неиссякаемый туристический поток, который будет кормить Северную Пальмиру веками, держится именно на Эрмитаже и дворцах. Любой иностранец, который приедет в Россию, зайдет в наш музей и оставит там монету — это копеечка в казну.

И сколько уезжают из Петербурга, да и из Москвы последнего времени под впечатлениями, может и влюбленными в эти города? А это влюбленность и в Россию.

Но главное даже не деньги. Главное — отношение к нашей стране. Когда у тебя в столице висят подлинники Тициана, Рембрандта и Рафаэля, на тебя смотрят иначе. Меньше европейского снобизма. Меньше презрения к «диким московитам». Меньше агрессии. Культура создает имидж просвещенной империи, с которой нужно вести дела, а не воевать.

Особенно это начинает проявляться в нынешнем столетии. Каждый монарх за правило будет брать, что нужно что-то культурное, чтобы показать свою образованность. Лучшие дворцы будут, или уже, строиться.

Кто знает, может, эта самая культура и европейский лоск в будущем предотвратят какую-нибудь из войн? Из тех войн, что будут невыгодны и разорительны для России.

Ну, а те войны, которые нам будут «нужны»… те мы развяжем сами. Без всякого стеснения. Но с красивым, культурным лицом.

— Я не хотела бы тебя покидать… — соблазнительно дрожа пухлыми губками, прошептала Маша. — Не сейчас, когда только-только стала вновь обретать.

Я притянул её к себе, усадил на здоровое колено. Тотчас же почувствовал, как сквозь плотную ткань халата моё мужское естество дает о себе знать, властно требуя своего.

— Не раньше, чем через три недели ты уедешь, — хрипловато ответил я, зарываясь лицом в её пахнущие травами волосы. — Пока я не согрешу с тобой по-настоящему, никуда не отпущу, слышишь?

— Скорей бы уже, — вырвалось у Маши и она в стеснении прикрыла ротик ладонью.

А потом мы задорно рассмеялись. Я сказал две недели? Пять дней бы выждать.

Если бы не чувство долга, не та колоссальная ответственность, которую я физически ощущал перед Россией, да не инстинкт самосохранения — прямо сейчас я бы плюнул на всё и сделал то, чего так яростно требовало мое оживающее тело. Но нет. Еще совсем недавно я был одной ногой в могиле. Как отреагирует моя многострадальная мочеполовая система на резкий всплеск страсти и физические нагрузки, я не знал.

Рисковать всем ради минутного блаженства было глупо. И доктор сказал, что нельзя, хотя и сам он почти уверен, что я лгу и уже давно с Машей делаю то, что должен Петр Великий.