Денис Старый – Промышленная революция (страница 21)

Я вспомнил историю. Именно такие масштабные ярмарки (вроде Нижегородской) только в XIX веке принесут России колоссальный результат, окончательно сформировав внутренний рынок потребления. Примитивный, жесткий, даже ущербный в чем-то, но всё-таки это будет работающий национальный рынок!

А сейчас… Сейчас, в 1725 году, у нас рынка нет вообще. От слова совсем. Страна разделена на удельные экономические княжества, пусть губернии и пусть я назначают владетелей, в экономике они почти что самостоятельные.

Крестьяне живут забитыми, мыслят категориями натурального обмена. Помещики тоже дедовскими, допотопными способами собирают оброк, не желая вкладываться в интенсивное земледелие. Если я сейчас выйду на крыльцо и скажу толпе бояр слова «макроэкономика», «фьючерс» или «свободная торговая зона» — они перекрестятся, решив, что царь-антихрист кроет их каким-то изощренным заморским матом.

— А ведь ты гений, Иван Тимофеевич… — тихо, почти про себя проговорил я, глядя сквозь него. — Мы сделаем эти зоны. Мы дадим им волю.

Замер… как это часто у меня бывает, чтобы даже не понять, а нутром почувствовать правильность решения. Если ничего не коробило, а не екнуло ни в одном месте, даже в моем многострадальном, что ниже пояса, то…

— Так, — сказал я. Голос мой звучал уже не яростно, а скорее с глубоким, хищным удовлетворением.

Я не стал бить кулаком по столу, а медленно, тяжело оперся о полированную дубовую столешницу обеими руками, нависая над собеседником.

— А теперь, Иван Тимофеевич, ставлю тебе боевую задачу. Первая задача: рассчитать до копейки все убытки казны и высчитать, через какое время мы получим чистый прибыток для державы, если уберем все внутренние таможни к чертовой матери, оставив только внешние кордоны. Вторая задача: высчитать и подготовить подробный прожект закона о государственной монополии… Я сказывал тебе давеча, что это за зверь такой. Монополии державы на то, как производить и торговать водкой да иными напитками великой крепости. Откупы твои, Ваня, закончились. Теперь поить народ будет казна, и деньги пойдут на флот и мануфактуры, а не по карманам ушлых дельцов.

Я сделал паузу, видя, как старик судорожно сглотнул, но продолжил давить своим авторитетом:

— И третье. Думай о бумажных деньгах. Ищи в моей библиотеке, привлекай переводчиков, или закажи, коли надо, книги хоть из Венеции, хоть из Генуи — откуда угодно! Мне нужно знать всё о том, как бумажные деньги нынче ходят в северо-итальянских державах. Изучи и изложи мне свое мнение на этот счет. Вот тебе и будут твои «медные» деньги, только не из меди, а из бумаги! Легкие в обороте. И поддерживаться они будут не царским словом пустым, а золотым запасом, серебром, да мощью нашей промышленности. Которую развивать надо, кровь из носу. Прииски мы по весне найдем, в том не сумневайся. Золота и серебра на первое время, кабы сбить наплыв, ибо многие побегут менять бумагу на металл, собьем. Где державными делами, где и экономическими мерами.

Я выпрямился, меряя шагами пространство за столом.

— Идея твоя о том, что держава должна строить множество заводов за казенный счет, а потом раздавать их в руки тем, кто с умом сможет ими управлять — сия мысль мне зело по душе. Это правильный подход. Подумай, с кем из толковых людей сможешь сию идею в жизнь воплотить. Я положу на это дело миллион рублей серебром. Слышишь? Миллион! Но думай и о том, кто управлять будет ими. Вот где кроется гангрена!

Посошков дернулся, словно его ударили кнутом. Много я накидывал ему. Но не все же мне маяться идеями, да не знать, с какого боку к проектам подобраться.

— Но я должен видеть четкий план! — припечатал я. — Где и какие заводы ставить, сколько они дадут, по какой цене, где брать работных людей и сырье. Я должен видеть всё на бумаге, чтобы не вышло так, что казенные деньги утекут сквозь пальцы в никуда, осев в воровских сундуках, а заводов так и не появится.

Я замолчал, давая ему осмыслить масштаб сказанного.

Посошков сидел, вцепившись побелевшими узловатыми пальцами в край своего ветхого камзола, и буквально пучил на меня глаза. Его дыхание сбилось, впалая грудь тяжело вздымалась. На мгновение мне даже стало страшно, что прямо сейчас, на моих глазах, обширный инфаркт или апоплексический удар заберет жизнь этого гения.

Но это был шок совершенно иного порядка.

Этот человек пришел сюда умирать. Он искренне полагал, что его песня спета, что всё, что можно было сделать в этой жизни, он уже сделал. Он считал себя непонятым пророком, чьи инновационные взгляды, жизненно важные для выживания государства, были растоптаны невеждами. Он был оскорбленным мыслителем, брошенным в сырую темницу умирать в безвестности.

И вот теперь… Сначала самодержец безжалостно, как опытный хирург, вскрыл и разгромил ошибки в его труде, затем возвысил, предложив стать соавтором новой экономической доктрины империи. А сейчас царь накинул на его сгорбленные плечи такие колоссальные, титанические государственные задачи, что в один краткий миг из полумертвого арестанта Посошков превратился в одного из влиятельнейших людей Российской империи. Теневого министра финансов.

— Дам тебе охранительную грамоту за своей личной печатью, — продолжил я, тяжело опускаясь в кресло. Дерево жалобно скрипнуло. — А еще приставлю к тебе четырех проверенных гвардейцев-преображенцев. Они помогут тебе «договариваться» с теми, кто нужен. Чтобы и любую нужную книжку из-под земли достать, и вышибить дурь из любого дьяка, если тот будет чинить препоны.

Я устало потер переносицу.

— Если сил нет самому пером скрипеть — прикажи посадить десяток писарей, пусть строчат за тебя. Ты можешь вообще не писать! Ты можешь лишь ходить из угла в угол и диктовать, наговаривать слова, а они пусть в мыле работают. Это их хлеб, а твой каравай — мысли твои и решения! Но результат нужен быстро. В самом скором времени. И учи учеников. То, что услышал сейчас от меня, осмысли и вложи в головы своим последователям. И пускай немедленно возвращаются из Нижнего Новгорода!

Мой голос лязгнул металлом:

— Кто не вернется в столицу за пятнадцать дней, того в Петербурге больше никогда не будет. И поедут они не в свой тихий Новгород, а в кандалах в стылую Сибирь. Уразумел?

Посошков лишь судорожно, мелко закивал, не в силах вымолвить ни слова от потрясения.

— Ступай, Иван Тимофеевич, к себе домой, — я откинул голову на высокую спинку кресла, чувствуя, как безжалостно накатывает физическая слабость больного тела. — И заклинаю тебя: не забывай пить те микстуры, что оставили тебе лекари. Смотри за своим здоровьем в оба глаза. Если мне гвардейцы донесут, что ты ешь вредную еду, да спишь по два часа в сутки — накажу. Лично палкой побью, несмотря на седины.

Я приоткрыл один глаз и посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом:

— Нынче твой разум не принадлежит тебе. Он нужен России. И он нужен мне. Ступай с Богом.

От автора:

Глава 11

Петербург.

15 февраля 1725 года.

На негнущихся, словно деревянных ногах, Посошков сделал сперва два шага к выходу, повернувшись ко мне спиной. Затем, видимо, ужаснувшись собственному нарушению этикета, резко опомнился и попытался развернуться для должного поклона. Его качнуло.

Старик нелепо, словно слепой, два раза прокрутился вокруг своей оси, потеряв ориентацию в пространстве, прежде чем сообразил, где вообще находится дверь и куда ему следует выходить. Оперся о стену.

Я смотрел на эту комичную пантомиму со снисходительной улыбкой. Растерялся мыслитель. И немудрено. Но я искренне надеялся, что когда он сядет за цифры и начнет выполнять все возложенные на него колоссальные задачи, эта старческая растерянность пропадет без следа, уступив место холодному рассудку.

— Что не так? — поинтересовался я.

— Простите, Ваше Императорское Величество, это я впечатлился так. Спаси Христос вас, и Пресвятую Богородицу, что спасла вас и Отечество наше, — сказал он и все же нашел выход.

Если сравнивать… Да, по сравнению со всеми теми людьми, которых я уже успел здесь встретить и прощупать — с тем же хитрым лисом Остерманом — разница была налицо.

Андрея Ивановича, конечно, можно было бы выучить азам современной экономики быстрее, чем других, благо мозг у него работал как часы. Но Посошков… Посошков уже понимал, о чем я говорю. Он чувствовал экономику кончиками пальцев.

Наверняка сейчас, по пути домой, он будет лихорадочно пересматривать многие свои прежние постулаты. Впрочем, когда мы действительно засядем писать нашу совместную «брошюру» (а с моими амбициями это выльется в полновесную монографию по макроэкономике), он почерпнет для себя еще больше. А потом передаст эти знания ученикам.

Какое же это невероятное, пьянящее чувство — когда тебе не нужно долго и мучительно разжевывать собеседнику прописные истины. Когда ум человека уже заточен на определенную науку и жадно впитывает новшества.

Едва тяжелая дверь за стариком окончательно закрылась, из-за ширмы в углу кабинета послышался легкий шорох шелка. Вышла Маша и тут же, уже по-свойски подошла ко мне.

— Что скажешь? — спросил я, обнимая за тонкую талию и целуя в теплую макушку самую красивую женщину Российской империи, неслышно подошедшую ко мне со спины.

Вновь, как и во время прошлых важных аудиенций, я попросил Машу побыть за ширмой и послушать наш разговор. У нее был поразительный дар. Наблюдая за человеком со стороны, оставаясь невидимой, она подмечала такие детали, которые ускользали от меня.