Денис Старый – Промышленная революция (страница 17)

— Я пью за вас! — вновь возвысил я голос, поднимая тяжелый кубок. — За тех, кто честно ведёт дела свои. Кто служит мне, не воруя из казны, а не покладая живота своего радеет за Отечество наше. Я верю, что такие люди есть у нас. На самодержавии, на православной церкви, и на них и держится Россия!

Сказав это, я одним махом сушил свой кубок. Затем медленно, театрально перевернул его вверх дном, показывая всем, что там не осталось ничего. Лишь несколько одиноких, густых капель гранатового сока, который я пил вместо губительного для моего здоровья вина, сорвались с серебряного ободка и, словно капли свежей крови, разбились о натертый до блеска паркет.

— Виват императору! — вдруг истошно, с надрывом прокричал кто-то из толпы.

Я даже не успел заметить, кто именно это прокричал. И домашней заготовкой моей охраны это точно не было. Поэтому мне стало безумно интересно потом по своим каналам узнать, кто же этот сообразительный подданный, нашедший правильные слова и ставший первым в обрушившейся череде последующих оглушительных прославлений моего имени. Зала взорвалась криками «Виват!», потонув в овациях.

— А нынче столы ломятся и ждут вас! — сказал я.

Ох и не просто же придется слугам, чтобы рассадить всех на столы. Но еда была везде, где только пространство оставалось. Даже в анфиладе, в проходах.

Мы с семьей присели за главный стол, который быстро вынесли и поставили по центру тронного зала. Здесь же были места для Остермана, Бестужева, Миниха, Девиера, иных придворных, самых близких ко мне. Даже и Нартов приглашен за этот стол. Ну и… Кантемиры, брат с сестрой. Брат, как наставник моего внука, а Маша… Как Маша…

— Господа, дамы. Сперва-наперво, испробуйте вот это! — сказал я и указал на два салата.

Каких же? Конечно, это сельдь под шубой и то, что в покинутом мной будущем называли Оливье.

Выпученные глаза удивление и чуть ли не слезы, что придется отраву есть, или помои свиные. Так что пришлось мне нарушить правильное питание.

— Вилкой, господа, вилкой, без стеснений! — сказал я, показывая пример, как можно и нужно есть салаты, вкуснейшие и только для людей из будущего кажущиеся простецкими.

А сейчас это такое кушание, блюдо, что никто и не понимает, что подобное еще и есть можно. Ну не принято на Руси что-либо смешивать, совсем не принято, если это только не похлебки.

Я съел… Боже… это было великолепно. Наверное, окунулся в детство, в Новый год…

Что-то приближенные к моему столу люди рассмотрели эдакое. И пока я закрывал глаза от удовольствия, ловя каждый оттенок вкуса (а те, кто вынуждено на правильном питании меня поймут), пока наслаждался, моему примеру последовали и другие.

Вкус майонеза таков, что его еще нужно распробовать. Не всем пришелся по вкусу соус. Но ели… и чем больше, тем быстрее опустошались сперва тарелки, поставленные перед едоками, а после и большие салатницы, где лежала добавка.

— Картоха! — воскликнул я, когда принесли вареный картофель с укропом и политым топленным маслом.

Сам уже не хотел есть… пришлось. Ибо здесь и сейчас именно я выступал в роли дегустатора. Что? Не жалко императора? Пусть он попробует, а как не окочуриться, то и мы?

Но эту мысль я не стал озвучивать. Пусть едят. Сейчас решается в том числе и судьба картофеля. Пусть сперва распробуют, потом выйдет трактат о выращивании овоща и что с ними можно и нужно делать. Так что не вижу причин, почему этот овощ не начнет свое триумфальное шествие.

В иной истории были даже бунты против картошки… Почему? Бог весть. Может из-за недостатка просвещения и рекламы?

— Нынче картофель, потат, объявляю называть «царским овощем». Сие любимое мое кушание, — провозгласил я и…

Блюда с картофелем были разметены на минуту. Всем, вдруг, «по нраву пришлась» картошка. Вот так вот…

Я пробыл на приеме ещё три долгих, изматывающих часа. Шум, духота от тысяч свечей, густые запахи пудры, пота и кельнской воды давили на виски. Спина гудела, ноги налились свинцом. Наконец, совершенно обессиленный, но, конечно же, ни единым мускулом не показывая вида, я решил, что пора отправляться спать. Император уходит не тогда, когда устал, а когда сам посчитает нужным.

Пробираясь сквозь расступающуюся, кланяющуюся толпу, я направился к той, кого высматривал весь вечер.

— Сударыня, не будете ли вы столь благосклонны ко мне… составить компанию? — негромко спросил я, останавливаясь.

Я обращался к Марии Дмитриевне Кантемир. Толпа кавалеров, вьющихся вокруг нее, мгновенно прыснула в стороны, словно стайка испуганных воробьев.

Она явно не скучала за всё то время, что длился приём. Были танцы, были беседы, и даже в какой-то момент, стоя у трона, я поймал себя на неожиданной, колючей мысли, что банально ревную. Придворные просто нарасхват пытались пообщаться с Кантемир, льстили ей, заглядывали в глаза, уже, как я понял для себя, совершенно небезосновательно считая её моей новой официальной фавориткой.

Я еще не определился, а вот дворня поняла, куда ветер дует. Да и что скрывать? Я не чувствую никакого внутреннего отторжения от того, что всем сердцем, да и разумом тоже, хочу приблизить эту выдающуюся женщину к себе. Здравый смысл этому порыву никак не противоречит. Ну и пусть знают все придворные, пусть шепчутся по углам, что у меня есть дама сердца!

Хотя, если быть до конца честным с самим собой… я сам ещё не решил: то ли она действительно покорила мое очерствевшее сердце, то ли я просто разглядел в этой умной, жесткой и проницательной женщине достойного боевого товарища и надежного соратника в юбке. А в моем положении соратники ценятся куда дороже любовниц.

Но ведь тот Пётр, который чужие юбки не задирает и перепуганных фрейлин по темным углам не зажимает — это для двора уже не Пётр Великий. А учитывая то, что подобными пошлостями и откровенными унижениями дворянских барышень я заниматься категорически не собираюсь (воспитание не то, да и статус не позволяет, вернее мое отношение к статусу), мне просто необходимо показать, что у меня есть серьёзное, стабильное увлечение одной-единственной женщиной. Пусть сплетничают о ней, а не ищут подвоха в моем внезапном целомудрии.

И вот мы пошли. Я вел её на вытянутой руке, чуть впереди себя, словно мы прямо сейчас исполняли фигуры торжественного полонеза. Мы неспешно прошлись по огромному кругу тронного зала. Придворные замолкали, расступались и низко кланялись мне. Но визуально, для всей этой многоликой толпы, получалось так, что кланялись они и Кантемир тоже. Она шла как императрица.

— Ваше Величество… подобное, признаться, меня пугает, — едва слышно, одними губами прошептала мне Маша, когда мы уже завершали этот почетный круг.

Своего рода я так говорил «до свидания» своим придворным, желая оставить их одних.

— Ты сегодня держалась безупречно. Я увидел, что у тебя хватит ума и сил продержаться и дальше, — так же тихо ответил я, не меняя благосклонной улыбки на лице. — А мне нужна именно та особа, которая сможет быть рядом со мной в любой шторм…

Я хотел сказать что-то ещё, что-то более теплое, но осекся. То ли от навалившейся чугунной усталости, то ли от того, что откровенно стали зудеть и тяжело побаливать проклятые ноги (хотя я вроде и не так много ходил сегодня). В голове уже сгущался туман — время было позднее, и тело старого, измученного болезнями монарха откровенно требовало покоя.

— Я для вас лодка?

— Шлюшк… шлюпка, — от усталости, может и юмор реципиента прорезался, но рвались пошлые шутки. Вовремя одернул себя. — Ты мой линейный корабль первой линии, непотопляемый и найкрасивейший.

— С кобылой вы меня уже сравнивали, теперь и это, — сказала Мария.

Я и не разобрал, с какой интонацией. Увлекся воспоминаниями, когда это я такие сравнения с кобылой делал. Нет, не я это был. Молчал. Хотя очень хотелось повиниться, извиниться…

А может, я не продолжил говорить просто для того, чтобы не сболтнуть лишнего. Не пристало русскому государю признаваться в каких-то своих душевных и физических слабостях. Даже любимой женщине. По крайней мере, до тех пор, пока я сам окончательно не разберусь в природе этих самых слабостей и в том, что мне с ними делать.

Я оставлял людей. Я давал им законную возможность продолжить культурную, а затем плавно перетекающую в бескультурную программу банкета.

Ещё из своей прошлой жизни я твердо усвоил железное правило: на всяких корпоративах каждый адекватный директор и управляющий должен знать одну простую истину — руководитель обязан присутствовать на празднике лишь до поры до времени. Если целью пьянки действительно является то, чтобы работники расслабились и сплотили коллектив, то босс должен исчезнуть ровно за секунду до того момента, как наступает время тотального панибратства.

Если директор напьется, покажет себя с дурной стороны, начнёт, к примеру, приставать к главному бухгалтеру или зажимать в коридоре молоденькую практиканку — это, конечно, может вызвать определенную, весьма специфическую симпатию со стороны подчиненных.

Но симпатию как к собутыльнику, «своему в доску парню», которого завтра можно будет запанибратски хлопнуть по плечу и предложить попить пивка прямо на рабочем месте. У которого можно отпроситься, или не принести отчет… «Ну че ты, Игорек? Мы ж кореша».

И это на корню убивает любую субординацию и нормальное управление компанией. Империя — та же корпорация, только масштабы куда кровавее.