Денис Старый – Промышленная революция (страница 16)

Сделал паузу, наслаждаясь и чуть было не рассмеявшись, как придворные стали нелепо, более обычного, танцевать; как то и дело стремились оказаться одним ухом в моем направлении, одним косым глазом в сторону стоявшей на коленях госпожи Девиер, в девичестве Меншиковой.

— Встаньте, сударыня, — добавил я жестче, знаком приказав Девиеру поднять жену.

А сам, глядя на то, как Антон Мануилович поспешно уводит рыдающую Анну прочь, поймал себя на холодной, расчетливой мысли: а ведь в обществе, оказывается, с замиранием сердца ждут кровавого приговора Меншикову. Ждут казни.

Скорее всего, вся эта разряженная толпа считает, что я назначил его — главного казнокрада — главным же по конфискации имущества осужденных только лишь в угоду своему изощренному, изуверскому началу. Эдакая садистская насмешка императора перед тем, как отрубить фавориту голову. Поймай вора и в награду получишь гуманную казнь?

И тот факт, что я уже твердо решил использовать организаторские таланты Меншикова в Сибири, живым и невредимым, совершенно не знает его родная сестра. А раз не знает она — значит, скорее всего, об этом не знает и её муж, начальник Тайной канцелярии!

Я взял с проплывавшего мимо подноса кубок с легким вином.

И уж не знаю, хорошо это или плохо, что сам Девиер не в курсе моих истинных планов. С одной стороны, конечно, глава тайного ведомства должен иметь кристально ясное понятие обо всем происходящем в Империи и даже замыслах государя. Чтобы способствовать воплощению оных.

Но с другой стороны… он-то и работает на своей высокой должности всего меньше двух недель. Да и должны быть у императора свои абсолютные тайны, в том числе и от цепного пса режима. Иначе, почувствовав свою незаменимость и всезнание, у господина Девиера может очень быстро появиться опасный соблазн стать вторым Меншиковым. А этого я не допущу.

— Антон Мануилович, оставь свою супругу, не уводи! — с ленцой в голосе повелел я.

Тут же сама Анна, одним взмахом платка смахнув слезы, опять изобразила книксен.

— Что с вами делать, сударыня… — вздохнул я, выдерживая тяжелую, драматичную паузу. — Я хотел бы, чтобы ваш муж исполнял свои служебные обязанности с должным прилежанием, не отвлекаясь на скорбь в семье. И потому… хотел бы явить свою милость.

Я посмотрел в её покрасневшие, полные отчаянной надежды глаза.

— Я дам назначение Меншикову. Он уедет, конечно же, очень далеко от Петербурга. Но ваш брат сможет еще послужить Отечеству. И кто знает… если у него там всё сложится так, как этого хотел бы я, и как этого ждет от него наша Империя, мое отношение к нему может вновь поменяться.

Произнеся это, я, словно бы ставя точку в аудиенции, небрежно отмахнулся от Анны Даниловны.

Тут же её бледный супруг, Антон Мануилович, поспешно оттянул жену в сторону, уводя с моих глаз. Я краем глаза наблюдал, как они о чем-то горячо и напряженно зашептались в тени колонн.

Лицо Анны Даниловны преображалось на глазах: слезы высохли, плечи расправились, в движения вернулась легкость. И вот уже я увидел, как сбросившая неподъемный камень с души, внезапно повеселевшая и по-девичьи задорная Анна Даниловна властно взяла за руку своего оторопевшего супруга и с улыбкой потянула его в центр залы — танцевать.

Да, на танцполе пар, чинно вышагивающих полонез, было не так-то и много. Мое негласное разрешение не плясать до упаду, отсутствие обязательного требования ко всем присутствующим непременно участвовать в танцах — всё это сработало куда как лучше и спокойнее, чем попытка запретить гостям напиваться до падучей. Люди просто стояли кучками, общались, плели свои бесконечные интриги и наслаждались вечером.

Между тем, тут же, как я освободился, один из вышколенных лакеев в расшитой золотом ливрее бесшумно поднес мне поднос с едой, которую как раз начали разносить всем присутствующим гостям. Нет, скоро мы, конечно, сядем за столы, и там будет уже основательное, тяжелое пиршество в лучших русских боярских традициях — с запеченными лебедями, дикими голубями, фазанами, пудовыми осетрами и прочими кулинарными излишествами. Но сейчас было время легких закусок.

Я взял с серебряного подноса деревянную шпажку. По сути, это был небольшой, аппетитный шашлычок: на острие был насажен истекающий прозрачным соком кусок нежного мяса, ранее замаринованный в уксусе с лавровым листом и пряными травами, а затем искусно пожаренный на углях. Тут же, на шпажке, красовался хрустящий маринованный лучок и небольшая, размером с грецкий орех, молодая картофелина.

Вот такое изящное канапе было мною отправлено в рот, с удовольствием съедено и почти не замечено. Не сказать, что только что я употребил исключительно полезную диетическую еду, но ведь чуть-чуть отступить от своей жесткой лечебной диеты императору иногда можно?

Я обвел взглядом залу. Другие гости императорского приема, уже держа в руках такие же шпажки с диковинной подачей, замерли, не решаясь начать. Лишь только после того, как первый кусок проглотил я, подав пример, я увидел повсеместно и с облегчением жующие лица. И, судя по удивленно вспыхивающим глазам, людям такое кушанье откровенно нравилось.

А разве может не понравиться шашлык? Нет, не встречал я таких людей, ну из тех, кто вообще ел мясо, кто не отмечал исключительность шашлыка. А горячая, запеченная с дымком картошка? Да еще щедро посыпанная крупной солькой сверху, сдобренная щепоткой свежего укропчика, старательно замешанного на густом оливковом масле и тертом чесноке? Запах стоял умопомрачительный. Я сам лично утверждал меню на сегодняшний вечер. Ну, по крайней мере, некоторые вот такие кулинарные особенности.

Затем я взял свой императорский кубок — тяжелую серебряную чашу, богато украшенную россыпью рубинов и сапфиров. Но прежде чем пригубить, тут же легким кивком дал отпить из него кравчему-дегустатору. Этот невзрачный, молчаливый человек неотступно находился неподалеку и привлекался каждый раз, чтобы надкусывать любую еду, которую я беру, и отпивать с тех кубков, которые я собираюсь осушить. Береженого Бог бережет. На кухне работала группа гвардейцев, они же следили, чтобы ничем не посыпали канапе по дороге. А тут напиток, мало ли…

Убедившись, что с дегустатором всё в порядке, я медленно, с достоинством поднялся со своего трона. Музыка стихла. Разговоры оборвались. Как же такое веселье да без тоста от самого императора?

— Подданные мои! — зычным, раскатистым басовитым голосом начал вещать я, величественно выйдя в самый центр тронного зала. Звук моего голоса гулко ударился о сводчатый потолок.

В ту же секунду по обе стороны от меня, словно из-под земли, выросли двое плечистых гвардейцев Преображенского полка. А чуть позади неслышно скользнула моя личная «тень» — офицер охраны, чья голова сейчас безостановочно крутилась на все триста шестьдесят градусов, а цепкий взгляд хищной птицы высматривал и оценивал каждого из присутствующих, контролируя малейшее движение рук в толпе.

Да, скорее всего, многим моим подданным сегодня покажется, что государь стал слишком уж подозрителен и чрезмерно беспокоится о своей безопасности. Но пусть лучше им это кажется! Пусть лучше они видят эту настороженную стену штыков, чем у кого-то в пьяной или отчаянной голове вдруг созреет мысль, что есть реальная возможность при желании пронести в рукаве нож, подойти незамеченным к императору и безнаказанно всадить лезвие в царственную тушку. Страх — отличная прививка от измены.

— Я пью за Отечество наше русское, вверенное мне Богом! — раскатисто начал я, и мой голос ударился о высокие своды залы, заставив пламя в тысячах свечей тревожно дрогнуть.

Толпа замерла. Я обвел взглядом сотни обращенных ко мне лиц: настороженных, льстивых, испуганных, преданных.

— Нынче я знаю это наверняка. Я видел это и слышал, когда был при смерти, когда стоял одной ногой за гранью! — Я намеренно возвысил голос, добавляя в него мистической хрипоты. Придворные затаили дыхание. — Я знаю, что Россия хранима Пресвятой Богородицей, а православие есть суть истинная вера. Та наша вера дедов и прадедов, которая должна быть благосклонна к другим, возвеличиваться над всеми, но не карая инакомыслие огнем и мечом, а лишь словом, делом и праведными поступками своими во благо церкви православной и Отечества нашего завлекать и инородцев, и иноверцев в ряды наши!

Я выдержал паузу. В наступившей абсолютной, звенящей тишине было слышно лишь шуршание тяжелых шелков да чье-то сбитое дыхание. Мое заявление было смелым, ломающим привычные устои.

— Там, за гранью, видел я слёзы Пресвятой Богородицы… — мой голос вдруг упал до доверительного полушепота, который, однако, был слышен в каждом углу залы. — Она плачет оттого, что русский народ разъединён. Что страшный раскол случился у нас… И я пока не знаю, что с этим делать. Но я призываю раскольников — может, они и узнают в своих лесах о моём призыве — чтобы покаялись они. И я призываю церковь, иерархов наших, чтобы проявили милосердие! Русский народ не должен быть расколот. Русский народ должен быть единым, как монолитная гранитная плита, которыми мы нынче мостим набережные Невы!

Я сделал еще одну, более долгую паузу, вслушиваясь в густую тишину, впиваясь взглядом в побледневшие лица присутствующих архиереев и вельмож. Пусть переваривают. Пусть осознают смену курса.