Денис Старый – Подпольщик (страница 9)
Но боковым зрением я уловил движение. Слева, метрах в ста от меня, из неглубокой ложбины вынырнула сутулая фигура. Немец рванул наперерез танку. В откинутой назад руке тяжело болталась длинная деревянная рукоять, увенчанная громоздким букетом взрывчатки. Связка.
Я рухнул на колено, машинально вскидывая винтовку. Приклад жестко вмялся в плечо. Вдох. Выдох. Задержать дыхание. Мушка пляшет, пытаясь поймать бегущего врага, но дистанция слишком велика для верного выстрела навскидку. И тут немец сделал мне подарок. За десяток метров до танка он резко затормозил, упираясь сапогами в землю, и весь подался назад, вкладывая корпус в тяжелый бросок.
Фигура замерла. Миг.
Плавно, тягуче выбираю спуск.
—Бах!
Приклад лягнул в плечо, запахло кислым порохом. Немца словно сбило невидимым бревном. Он нелепо взмахнул руками и рухнул лицом в затоптанную траву. Спустя секунду там, где он упал, с гулким, рвущим землю «Ба-бах!» сдетонировала выроненная связка, подняв грязный фонтан земли пополам с дымом.
«Тэшка», Т-26, проскочила сквозь этот дым, огрызаясь длинными пулеметными очередями. Я уже подался вперед, собираясь рвануть в кильватер за спасительной броней — за ней уже пристраивались несколько осмелевших бойцов. В груди даже шевельнулась шальная надежда на контратаку.
И тут все рухнуло.
Надсадный, воющий скрежет фрикционов перекрыл звуки стрельбы. Танк дернулся, гусеницы бешено замолотили грязь, но машина не сдвинулась ни на дюйм. Засела. Намертво, по самое брюхо. Фигурки красноармейцев, только что бежавшие за броней, брызнули в разные стороны, мгновенно осознав, что превратились в мишени. Танк еще отчаянно огрызался, прижимая немцев к земле, но это была агония.
А внизу, в деревне, продолжалось методичное, безжалостное избиение потерявших хоть какую организованность бойцов 63-го корпуса 21-й армии. Я смотрел на этот ад и с холодной ясностью понимал: будь здесь сейчас хоть с десяток крепких командиров, способных наганами и матом сбить ополоумевших людей в цепь — немцы бы умылись кровью.
Да, потом они бы откатились, вызвали минометы, навели по радио воющие «лаптежники» и смешали бы деревню с землей. Но это дало бы нам главное. Время. Время, чтобы увести тех, кто еще может держать оружие. Дороги на юг и восток наверняка уже перерезаны их мотоциклистами, но этот лес за спиной — наша последняя спасительная брешь.
— Чего встали, товарищ командир? — хриплый, срывающийся голос выдернул меня из мыслей.
Рядом, тяжело дыша, стоял красноармеец. Тот самый, что еще минуту назад прятался за стволами, готовый дать деру. В глазах — дикая смесь паники и надежды на то, что я знаю, что делать.
Я передернул затвор винтовки. Лязг металла прозвучал неожиданно громко.
— Товарищ лейтенант, почему вы стоите? Почему в лес не уходите? – голос его дрожал, глаза шальные, блуждающие.
— Отставить панику! — процедил я, глядя ему прямо в глаза. — Готовься к бою!
— Я?
— Зря заступился! Ты, твою мать, боец Красной Армии! Ссаться в детсве нужно было! П
Он смотрел на меня с надеждой, как ребенок ждет неминуемого смягчения родительской сердитости. Нет... Такого не будет. И он понял это. Хотя то и дело бросал взгляды с завистью в сторону.
Именно сюда, в зелень, и тянулся ручеек беглецов. Одни неслись сломя голову, многие побросав винтовки, другие отходили перебежками, огрызаясь огнем. Но по большей части, завидев меня, офицера, да который еще и сам не драпает, а готов воевать, паникеры, трусы и просто растерявшиеся бойцы старались убегать в лес вдали от меня.
Я ловил взгляды на себе, чувствовал их подсознанием, чуйкой. Кому-то было стыдно за свое малодушие, иным – нет. Первых организовать бы. Вторых наказать бы.
Тем временем, на помощь одному танку, застрявшему в поле, пришел второй. Правда издали, но танкисты старались отсекать немцев, стремящихся теперь уже взять советский танк и не взрывая его. Трофей. Может быть, но пока так отчаянно огрызающийся, что колом встанет идея взять технику целой.
И тут мой взгляд зацепился за одну группу отступающих. Человек шесть-семь отходили на удивление слаженно, образовав живой щит вокруг одного бойца. Тот – погранец, судя по форме – бежал к лесу, намертво прижимая к груди какой-то сверток. Настолько ценный, что ради него солдат бросил оружие, винтовку, но был с пистолетом. Полковое знамя? Очень похоже.
— Да что ж я такой непоседливый… — криво усмехнувшись, процедил я сквозь зубы. Ирония была защитной реакцией, сожалеть о принятом решении времени не оставалось.
Я рванул навстречу отступающим. Не бегущим, а отдающим свои жизни за нечто... Если за флаг, то уважение мое безмерно. Чуть отбежал вперед, к полю, от леса. Сапог едва не запнулся о валяющуюся в пыли винтовку.
— Бери винтовку и служи! – жестко припечатал я, обращаясь все еще бывшему неподалеку, но с надеждой смотрящего в лес, трусливому парню в форме красноармейца.
В груди шевельнулась тяжелая, глухая злоба и на него, и на того безымянного труса, что бросил оружие. Попался бы он мне сейчас — расстрелял бы на месте. Без колебаний. Да в лесу сейчас их столько... Патронов не хватит. А этот... вроде не безнадежен. Оружие взял и все еще не побежал в лес.
Я вскинул свою винтовку, «мосинка» уже привычно и тяжело легла в руки. С ходу упал на одно колено, вжимая приклад в плечо. Колено погрязло в мокрой жиже и чуть было не увлекло вперед. Равновесие удержал, но пришлось потратить еще несколько секунд, чтобы сместиться к кочке и занять устойчивое положение.
Потом закрыл глаза на секунду — сбить адреналиновую одышку, унять предательскую дрожь в руках. Выдох. Глаза открыты. Мушка поймала цель.
Прямо на группу со знаменосцем, пригибаясь, бежал немецкий офицер.
Выстрел. Грохот ударил по ушам, приклад жестко лягнул в плечо. Целил в грудь, но немец на бегу дернулся, и пуля ударила ниже. Фигура в мышино-серой форме споткнулась, взмахнула руками и рухнула в траву, хватаясь за пробитый живот. Ничего. Пусть помучается.
Я дернул тугой затвор, выбрасывая гильзу, и тут же все пошло прахом.
Длинная, трескучая очередь из немецкого пистолета-пулемета вспорола воздух. Стрелок прятался где-то в высокой траве, я его банально просмотрел. Эта очередь, словно косой, в одну секунду срезала всех, кто живым щитом прикрывал отход. Они полегли разом, дав последнему шанс добежать до деревьев.
Ловлю вспышку в траве. Выстрел!
Мимо! В последнее мгновение ствол винтовки дернулся чуть вправо, пуля ушла в молоко. Не дожидаясь ответного свинца от автоматчика, я рывком бросил тело в сторону, уходя в жесткий, болезненный перекат. Спиной ощутил, как земля содрогнулась. Еще и вымочился, в мокрой форме сложнее, еще и заболею.
Но действия оправданы. Там, где я только что лежал, фонтанчиками взметнулась грязь. Немецкий автоматчик срезал очередью траву, пули злобно, по-осиному просвистели над самой головой. К ним тут же присоединились сухие, хлесткие щелчки маузеровских карабинов. Меня брали в вилку, прижимали к земле, чтобы обойти с флангов.
— Стреляй, твою мать! Позицию держи! — сорвав голос, заорал я “напарнику”.
Сзади гулко хлопнуло раз, другой. Неумело, судорожно. А затем короткий, захлебнувшийся вскрик парня оборвал стрельбу. Смерть или тяжелое ранение — проверять не было времени.
“Прости, парень, но это война!” – пронеслась в голове мысль.
Он отвлек немцев, дал мне возможность сместиться чуть в сторону и занять позицию у небольшого холма. Хотелось не думать об этом, но...
— Он же доверился мне, как щенок доброму хозяину, – сказал я одними губами, при этом оценивая свое положение и высматривая врагов.
Жалость и сомнения усилием воли гнал от себя. Сколько еще их будет... сколько из было в прошлой жизни. Это мешает работе, но это же и доказательство, что я все еще человек, а не машина для убийств. Мне это важно.
Враги почувствовали слабину. Сквозь какофонию ближнего боя — треск горящих изб внизу, далекие разрывы танковых снарядов и крики — я услышал чужую речь. Немцы уже поднимались из травы для финального рывка, чтобы доклинить нас до того, как мы уйдем под защиту деревьев. Мое смещение прошло незаметным?
Используя эту секундную паузу, я приподнялся на локтях чуть выглядывая из-за холма. Времени на выверенную мушку не было. Поймал в прицел винтовки примерный квадрат, откуда полосовал автоматчик, и плавно выжал спуск.
Мосинка привычно лягнула в плечо. Зрение зафиксировало, как серая фигура в траве дернулась и завалилась набок. Не проверяя результат, я рванул на себя рукоять затвора. Клац-клац — стреляная гильза со звоном вылетела в грязь, новый патрон скользнул в патронник. Почти не целясь, вскидываю ствол правее, туда, где мелькнула каска второго.
Дикий, отчаянный вопль боли полоснул по ушам, перекрывая грохот боя. Попал!
И тут же, выбрасывая из головы всё, кроме инстинкта выживания, я сорвался с места. Вскочил и рванул со всех ног к опушке. Бежал, петляя, как заяц, ломая траекторию рваными, непредсказуемыми зигзагами. Дыхание разрывало легкие, ноги в тяжелых сапогах вязли в дерне, а в спину уже летели запоздалые пули, с чмоканьем впиваясь в землю у самых пяток. До леса оставалось метров двадцать. Пятнадцать. Десять...
— К земле! Прикрываю! — со стороны деревьев раздался отчаянный крик.