Денис Старый – Подпольщик (страница 10)
Это пограничник, тот, со свертком. Так что есть мужественные люди и с чувством долга. Боец стоял у самой опушки, решительно, и даже не растерянно, оценивая обстановку. Одной рукой он прижимал к груди тяжелый, продолговатый сверток, обмотанный грязным брезентом, а в другой сжимал вороненый пистолет ТТ.
На такой дистанции пистолетный огонь не мог нанести немцам серьезного урона, но заставил их на долю секунды инстинктивно пригнуть головы.
Этих мгновений мне хватило.
— Бах! – произвел я выстрел, точно попал в пулемётчика, который уже выставил свой MG-34 на сошки и приноравливался поливать всю лесную опушку пулями.
И только этим выстрелом я точно спас не меньше двух десятков человек, показавших свои спины врагу, но имеющие шанс в будущем развернуться и принять бой.
Я резко поднялся и на полной скорости, ломая кусты, буквально влетел в спасительную, прохладную тень деревьев, упав на мох и хватая ртом воздух. Погранец тут же рванул следом, увлекаясь за мной вглубь чащи. Нас засыпало срезанными пулями листьями и ветками.
Вот только бежать дальше я не мог. Хрипя от удушья, я заставил себя развернуться обратно к опушке. Проверил своего бойца... Мертв. А немцы отвлеклись на другую группу, которая так же уходила в лес и очень успешно и грамотно отступала.
Бой еще не был окончен. Деревня огрызалась. Но ее участь была решена. А моя? Моя борьба только началась. В город, в Гомель Там можно и нужно дать бой германцу.
Глава 5
Деревня Хальч. Лес.
17 августа 1941 года.
История с героическим боем советского танка заканчивалась. Я увидел, как из люка вылез танкист, он стал судорожно стрелять из своего пистолета по облепившим машину немцам, двоих вражин свалил. И... у него закончились патроны.
— Бах! Бах! – стрелял я почти не целясь. Далековато, но кого-то подранил. Не мог не помочь.
Но было понятно, что не спасти. Танкист достал нож и сам себя... чтобы не достаться врагу... кровь хлынула из его горла, обрызгав врагов, которые уже тянули руки, чтобы стащить советского танкиста [описан реальный эпизод с танкистом].
Не зажимая горло руками, герой достал гранату. Лимонка ударилась о башню, отрекошетила и взорвалась в толпе немцев.
— Бабах! – взорвался последний аргумент воина, который сражался до конца.
Так, что если бы все были такими же стойкими и мужественными, то никогда фашисты не прошли бы к Москве. А их блицкриг закончился на Днепровском рубеже.
Времени на рефлексию не было и я уже бежал за бойцом со светком в руках, захватив только еще две винтовки, убитого конопатого бойца и брошенную, о которую ранее спотыкнулся. Слезы предательски наворачивались и застилали глаза. Не мои слезы, ЕГО, того, в чьем теле я сейчас находился. Или мои? Но я не признаюсь себе в слабости?
Что делать? Выбор был невелик. Раз уж случился этот безумный подвиг, раз шестеро красноармейцев молча заплатили своими жизнями за то, чтобы этот парень сберег свой сверток — значит, я обязан помочь ему выжить. Иначе все было зря.
Пограничник, как я успел рассмотреть, старшина, скоро был уже рядом. Мы ломились через чащу молча, не тратя драгоценный кислород на вопросы. Темп взяли рваный, загнанный. Я даже не заботился о том, чтобы ступать тихо: мы просто шли напролом, хрустя валежником, продираясь через густой малинник, увешанный тяжелой, переспелой ягодой, и цепляясь за ветки.
— Стой! — резко скомандовал я, падая за толстый ствол сосны.
Свою форму я не менял, петлицы на месте, и вряд ли этот парень знал, что до того момента, как прилетели «штуки» и в деревню вошли немцы, я находился под арестом.
— Сдерживай дыхание. Слишком громко сопишь, — прошипел я, глядя на него.
Старшина тяжело дышал, с натугой хватая ртом воздух. Я скользнул взглядом по его воротнику.
Четыре эмалевых треугольника в потускневших петлицах — старшина. Я не ошибся. Услышав приказ, он стиснул челюсти так, что желваки буграми выступили на грязном лице, и замер, стараясь дышать беззвучно.
Я прислушался. Лес жил своей отстраненной жизнью, но звуки бойни за спиной постепенно меняли тональность, отдаляясь, растворяясь за стеной деревьев. Однако здесь, в чащобе, хватало других шумов.
Слева и справа с отчаянным треском ломался кустарник — различить, кто именно там ломится сквозь бурелом, было невозможно. Но я нутром чуял, да и логика подсказывала: этот тяжелый, загнанный хруст оставляют не немцы. Это такие же, как мы, разрозненные, ошалевшие от внезапного разгрома красноармейцы, инстинктивно вгрызающиеся вглубь спасительной чащи.
В груди вдруг кольнуло гадким, липким стыдом. Разум холодным, расчетливым тоном оправдывался: останься я там, на опушке, в лучшем случае забрал бы с собой парочку фашистских гадов. И всё. Конец истории.
А уйдя в лес, я вырываю у судьбы шанс начать свою войну. На своих правилах. И, кто знает, может, из этой чащи я пущу фрицам столько крови, сколько не пустил бы, красиво и бессмысленно сдохнув у первого же забора. Хотя мне нужно в город. Гомель еще не сдали. Успеть бы еще там дать бой. Везде давать бой, приближая победу как могу.
— Что у тебя там? — тихо, почти одними губами спросил я молодого командира.
Для меня он был именно командиром. В сорок первом слово «офицер» еще не вернулось в обиход, оставаясь ругательством из прошлой, царской жизни, а этот парень с «пилой» на петлицах явно взял на себя больше, чем диктовало звание.
Старшина настороженно отступил на полшага. Уставился на меня исподлобья, затравленно, как волчонок, прижимая грязный сверток к груди так крепко, словно от этого зависела его жизнь. Отвечать он явно не собирался. Пальцы, сжимавшие пистолет, побелели. Секунды утекали сквозь пальцы вместе с адреналином, пока он, наконец, не выдавил из себя хриплым, сорванным шепотом:
— Это полковое знамя.
Воздух вдруг стал тяжелым.
— Теперь понимаю, почему те ребята легли, но тебя прикрыли, — медленно кивнул я, принимая его недоверие как должное. — Как звать-то хоть?
— Старшина Юзефович.
Фамилия то ли белорусская, то ли польская, а может, и вовсе еврейская. Но мне было плевать. В моей системе координат сейчас всё было выжжено до предельной, кристальной простоты: неважно, кто ты по крови — таджик, русский, еврей или белорус. Если на тебе пропотевшая гимнастерка Красной Армии, и ты готов зубами рвать нацистскую мразь — ты советский человек. И мой брат по оружию.
Наверное, я всё слишком идеализировал. Там, в прошлой, мирной жизни, когда смотрел кино, когда жадно впитывал выхолощенные истории про Великую Отечественную, когда на 9 Мая пускал скупую мужскую слезу — я видел лишь парадный фасад. Героику.
Но теперь я видел всё это воочию. И на собственной шкуре ощутил этот мерзкий, липкий страх, который пронизывал сейчас каждого из отступающих бойцов. Страх, который ломает волю и заставляет людей бежать от немцев без оглядки, моментально превращая солдат в дичь, в стадо на убое.
Кого тут винить? Растерявшихся командиров, не сумевших в критический момент собрать волю в кулак и организовать правильный, огрызающийся свинцом отход? Или у которых просто не хватило осознания ситуации, навыков?
А никого не хочется обвинять. Но вот за эти самые унизительные, липкие, как канцелярский клей, эмоции малодушия и животного ужаса нужно было просто мстить. С умом, с холодной оттяжкой, а где-то и на кураже.
— Обстановку мы с тобой толком не знаем, так что про это даже не спрашиваю, — прервал я затянувшееся молчание, тяжело опускаясь на мягкий, пружинящий мох. — Только твое мнение. Как думаешь, где хотя бы временно остановят немцев?
Я принялся стаскивать запыленные сапоги. Адреналин начал отпускать, и во время бега я уже отчетливо чувствовал, как грубая ткань сбилась в складки. Если не перепеленать ногу сейчас — натрет кровавые мозоли, и к вечеру я просто не смогу идти.
— Товарищ лейтенант, нам нужно быстро уходить, — напряженно бросил мой немногословный собеседник, нервно оглядываясь на чащу. – Обстановку не знаю. Но Гомель не должны сходу взять. Я был там недавно, собран полк народного ополчения, город частью эвакуирован, техники много, 21-я армия.
Я окончательно понял, что за ситуация вокруг. Нет уже линии обороны. Немцы прорвались через Рослав и должны были взять 21-ю армию в кольцо. Но войска отводят дальше, оставляя город на растерзание. Но больше некуда и незачем. В город!
— Для того чтобы быстро уходить, нужно быстро и правильно подготовиться, — резонно заметил я, разматывая портянку и аккуратно оборачивая стопу сухим краем. — С кровавыми мозолями ты много не находишь. А немцы сюда не сунутся. Лес для них сейчас — смертельная лотерея. По-хорошему, здесь каждый куст может выстрелить. Ты же сам видел, старшина, сколько бойцов драпануло в эти заросли до нас? Пойдут вдогонку — умоются кровью, и фрицы это прекрасно понимают.
Юзович понурил голову. Казалось, он принял на свой личный счет всё то массовое малодушие и панику, что творились полчаса назад в деревне. Его пальцы побелели, сжимая свернутое знамя.
— Не робей, — усмехнулся я, с силой натягивая сапог и пристукивая каблуком по толстому корню сосны, чтобы нога села плотно. — Мы еще повоюем. И обязательно победим. В этом ты даже не сомневайся. Не сейчас, позже, но враг будет разгромлен, и победа будет за нами.