Денис Старый – Мировая война (страница 28)

Пруссак оказался в ловушке. Отступить — потерять лицо. Ответить — неизвестно куда завести собственное государство. Он несколько секунд молчал, затем выпрямился ещё сильнее.

— К вашим услугам, государь! — наконец произнёс Танн-Грумбков формулу вызова и замер, словно сам только сейчас осознал, кому именно её бросил.

Тишина стала почти физической. Я посмотрел на него с искренним интересом.

— Много чести, барон, — ответил я спокойно и, заметив, как у него дёрнулась щека, продолжил: — А вот с вашим королём я бы мог дуэлировать. Было бы весьма занятно. Два государя. Равные условия. Свидетели от всей Европы. Даже Ришелье можно поставить считать уколы шпаги. Зря ли я каждый день упражняюсь с лучшими мастерами Европы фехтованию?

Кто-то не удержался и нервно кашлянул. Сам герцог Решелье чуть склонил голову, посмотрел на меня поверх бокала и с совершенно серьёзным лицом ответил:

— Если два государя непременно пожелают перестрелять друг друга или дуэлировать на холодном оружии, сир, Франция, полагаю, сумеет предоставить беспристрастного секунданта.

Вот ведь зараза.

— Не сомневался, герцог, — сказал я, не удержавшись от улыбки. — Вам только повод дай присутствовать при чужой ссоре. Но я даже не знаю… Стоит ли. Заботясь о Франции, которая от такого праздника, что взаимноубьются два государя просто до смерти напьется сот радости… Пусть существует Франция. Вам и так уже досталось, особенно в Константинополе… Лишиться таких кораблей… таких людей…

На этот раз по залу прошёл тихий смешок. Даже несколько австрийцев позволили себе улыбнуться. Напряжение на мгновение ослабло, но Танн-Грумбкову легче не стало. Он больше не наступал. Наоборот, снова едва заметно отступил, и теперь я уже окончательно уверился: инструкция была. Не обязательно написанная словами «не ссориться с русскими», но смысл наверняка такой.

Решелье же стоял с натянутой улыбкой, но глаза его выдавали. Он бы с удовольствием сорвался бы и вцепился мне в горло. Пощечина Франции прозвучала громко. Лишились кораблей… Линкор, два фрегата, пять шлупов и сразу восемь военных транспортников… Это фиаско… Это триумф русского флота, который заполучил себе новые корабли.

И не скажешь же ничего.

Нет, можно возмущаться и требовать вернуть. Вот только французы должны быть уверенны, что у нас найдется вдоволь доказательств, что именно перевозила Франция, что она непосредственно участница конфликта.

Так что, как шахматисты говорят: «Вилка». Любой ход французов в этой, как по мне сыгранной стамбульской партии, — проигрыш. Нельзя нагнетать, пока Россия основательно не включилась в войну в Европе. И есть шанс полностью поставить на колени Австрию. Ну а когда наше участие станет очевидным…

С какого, извините, поркуа, я тогда буду слушать визги французов-врагов?

Франции нужно время… Пруссии требовалось время в неменьшей степени. Королевству Фридриха Вильгельма очень хочется, чтобы Россия оставалась занятой турками. Пруссии требовалось закончить войну с Габсбургами раньше, чем русская армия всерьёз вмешается в германские дела. А я только что сообщил прусскому послу, что этого времени у его короля может и не быть.

— Когда вы поедете к моему венценосному брату Фридриху Вильгельму, — произнёс я уже спокойнее, — передайте ему мою просьбу: впредь не доверять столь серьёзных поручений человеку, который не умеет сдерживать язык, оскорбляет женщин и позволяет себе считать себя ровней венценосной особе.

— Но, позвольте, Ваше Императорское Величество, я такого не говорил! — возразил барон и впервые за весь разговор развёл руками, явно понимая, что любое более резкое движение сейчас будет истолковано не в его пользу.

— Слава Богу, — ответил я и благосклонно ему кивнул. — Значит, мы уже достигли первого дипломатического успеха: вы начали следить за своими словами.

Елизавета Кристина смотрела на пруссака с плохо скрываемым удовольствием. Она решила, что я мщу ему за неё. Пусть. Главного пока действительно словно никто не заметил. Или сделали вид, что не заметили.

А ведь под сводами императорского дворца только что официально прозвучали наши новые титулы.

Василевс ромеев. Византийская василисса.

И австрийский двор эти титулы принял. Никто не возразил. Никто не потребовал исправить церемониймейстера. Кристина обняла меня после их произнесения. Мария Терезия приняла обращение.

Всё. Назад дороги почти нет.

Завтра австрийцы могли сколько угодно объяснять, что произошла ошибка, недоразумение, неверное толкование церемониала. Но это будет настолько унизительно для их трона, что проще проглотить случившееся. Получится, что Россия пришла спасать Австрию, а австрийский двор сначала признал мои новые титулы, а затем испугался собственного признания.

Слово, как говорят в России, не воробей. Особенно слово, произнесённое перед послами половины Европы.

Я сделал несколько шагов вперёд, остановился так, чтобы видеть большую часть собравшихся, и оглядел присутствующих.

— Господа, — произнёс я, дождавшись полной тишины. — Я обращаюсь сейчас ко всем представителям европейских держав. Нам нужен мир. Но не тот мир, который подписывают сегодня, чтобы завтра снова заряжать пушки. Нужен устойчивый мир, основанный на решении самых злободневных противоречий между нашими государствами. Для начала необходимо признать Прагматическую санкцию. Она стала поводом для нынешнего кризиса, но не его настоящей причиной. Затем войска должны вернуться к своим границам. Прусские — покинуть занятые австрийские земли. Французские части, которые уже выдвигаются к Рейну, — возвратиться в места постоянного расположения. То же касается остальных армий, приведённых в движение.

Я сделал небольшую паузу и посмотрел сначала на Танн-Грумбкова, потом на Ришелье.

— Россия выступает за мир, — продолжил я. — Россия не хочет общеевропейской войны. Но Россия будет драться, если остальные державы решат, что разговаривать можно только пушками. Если Европе нужен урок, как во время Тридцатилетней войны, которая все равно привела к уступкам, но ценой трети населения Европы… Пусть льется кровь. Она будет на вашей совести.

Ришелье слушал особенно внимательно. Он слегка наклонил голову, провёл пальцем по краю бокала и только после этого заговорил:

— Следует ли понимать слова Вашего Императорского Величества как угрозу Франции? — спросил герцог совершенно спокойно, однако взгляд его оставался цепким.

— Нет, герцог, — ответил я и покачал головой. — Как предупреждение всем. В том числе России. Если мы однажды позволим себе считать пушку лучшим доводом в споре государей, потом не стоит удивляться, что вся Европа начнёт разговаривать исключительно артиллерией.

Француз несколько секунд рассматривал меня, словно пытался определить, сколько в этих словах убеждения, а сколько расчёта. Затем медленно кивнул.

— Формулировка, достойная того, чтобы её запомнить, ваше величество. Как, впрочем, и ваши обжигающие слова, — сказал он с лёгкой улыбкой.

— Записывайте, герцог, — разрешил я великодушно. — Денег не возьму.

Ришелье тихо рассмеялся. Несколько человек поддержали его, и напряжение в зале немного ослабло. Я же повернулся к Кристине, приблизился и наклонился к её уху.

— Самое время закончить, сестра, — тихо сказал я. — Пока кто-нибудь снова не почувствовал себя великим дипломатом и не испортил нам всё достигнутое.

Кристина бросила короткий взгляд на Танн-Грумбкова и, кажется, едва удержалась от улыбки.

— Господа, на сегодня всё, — произнесла регентша уже совсем другим, куда более уверенным голосом. — О том, в каком виде продолжатся мирные переговоры и когда состоится следующее заседание, вы будете уведомлены особо.

На этот раз никто не спорил. Даже Танн-Грумбков.

Глава 14

Ховбург.

28 апреля 1727 года.

Обедали мы уже почти по-семейному, если вообще можно назвать семейным обедом встречу, на которой между мясом и вином решалась судьба нескольких государств, а может и большей части мира.

Небольшая столовая во внутренних покоях дворца Ховбург резко отличалась от огромного тронного зала. Здесь не требовалось подавлять человека величием империи. Свет от десятков свечей отражался в высоких зеркалах и серебре приборов, но оставался мягким. Стены были затянуты светлой тканью с золотистым растительным узором, над камином висел портрет покойного Карла, а тяжёлые шторы приглушали шум дворца. Под ногами лежал толстый ковёр, в котором буквально тонули шаги слуг.

— Наш… Персидский, — сказал я, когда ступал на него.

— Как бы не получилось, что все скоро русским будет, — съязвила Елизавета Кристина.

— Ну оставьте… зачем мне это? Центр Европы, ну кроме только Гольштинии и в какой-то степени Мекленбурга — ваши, — продолжил я такой вот «политический стендап», где каждая шутка может обернуться событиями, влияющими на целые народы.

— Прошу за стол, брат, — решила в этот раз не вступать в пикировку вдовствующая императрица.

Знает уже, что мне палец в рот не клади. А еще я веду себя столько фривольно, что как бы австрийкам и унижения достоинства не ощутить от панибратства в моем исполнении. По мне… да нечего манерничать. Манеры армии и границы не двигают.

Стол тоже был рассчитан не на сотню придворных, а всего на нескольких человек. Белоснежная скатерть, серебро, фарфор, хрустальные бокалы, блюда с мясом, птицей, овощами и выпечкой. Пахло жареной свининой, пряностями и вином. Слуги двигались почти бесшумно, появляясь за спинами именно тогда, когда требовалось наполнить бокал или заменить блюдо, и исчезая прежде, чем успевали начать раздражать своим присутствием.