Денис Старый – Мировая война (страница 23)

— Практично, сир.

Георг поднялся. Похоже, стоять ему действительно было удобнее. Он медленно подошел к окну и отодвинул тяжелую портьеру. За стеклом все так же шел дождь, по двору торопливо прошел слуга, прикрывая голову от воды.

— А Франция? — спросил король, не оборачиваясь. — Допустим, мы временно сблизимся с русскими и австрийцами. Что делать с французами?

— Щипать, ваше величество, — ответил Уолпол.

Георг обернулся.

— Щипать?

— Пока именно так. Не обязательно сразу начинать большую колониальную войну. Но французские силы и деньги сейчас уходят в Европу. Русские связали их союзников, турки терпят поражения, Пруссия начала войну и потребует еще больше средств. Французские владения за океаном становятся значительно интереснее.

Уолпол снова развернул карту и указал сначала на Северную Америку.

— Канада. Бассейн Святого Лаврентия. Их торговые посты. Огромные пространства, которые французы считают своими при весьма небольшом французском населении.

Затем палец министра переместился через океан.

— И Индия. Если Франция будет вынуждена одновременно поддерживать европейскую войну, спасать свои позиции в Средиземном море и защищать колонии, ее возможности не безграничны. Можно не отнимать все сразу. Достаточно начать вытеснять французов там, где это выгодно нам.

Георг подошел ближе и несколько секунд рассматривал карту.

— То есть пока Россия воюет с турками, мы разговариваем с Россией. Пруссаки уже начали войну — мы ждем результатов первых боев и не даем им больше денег, чем необходимо. Французов начинаем теснить в колониях. Если Россия разобьет турецкую армию на Дунае и начнет перебрасывать войска обратно в Европу…

— Мы снова пересмотрим наши обязательства, — закончил за него Уолпол. — Возможно, к тому времени Франция станет гораздо сговорчивее. А возможно, понадобится снова поддержать противников России, чтобы восстановить равновесие.

Король долго молчал.

— Нас назовут предателями обе стороны.

— Вероятно, — ответил Уолпол. — Но если обе стороны будут продолжать продавать нам товары, брать наши кредиты и опасаться нашего флота, я готов пережить их неодобрение.

Георг усмехнулся. Потом взял со стола смятую газету, расправил ее ладонью и еще раз прочитал заголовок о русской победе в Константинополе.

На этот раз он уже не сердился.

— Хорошо, сэр Роберт, — произнес король, медленно складывая газету. — Пусть пока хвалят русских. Пусть французский посол читает за завтраком о величии Петра и портит себе пищеварение.

Уолпол слегка поклонился.

— Полагаю, ваше величество, это обойдется казне дешевле еще одного полка.

— Несомненно, — усмехнулся Георг. — Но никаких восторгов сверх необходимого. Я не желаю однажды обнаружить, что половина Лондона считает Петра спасителем Европы.

— Газетчики будут восхищаться русскими ровно столько, сколько это полезно Великобритании, — заверил его Уолпол.

Король снова подошел к карте. Посмотрел на Европу, потом на Северную Америку. На Канаду. На английские колонии. На далекое западное побережье, где уже существовала русская Новая Москва.

Мир становился теснее. И значительно опаснее.

— Значит, ждем известий о первых боях пруссаков, — сказал Георг, уже почти самому себе. — Смотрим, что произойдет на Дунае. Осторожно прощупываем Вену и Петербург. Датчан тоже не упускаем. А французов пока начинаем щипать за океаном.

— Именно такую последовательность я и предложил бы, ваше величество, — подтвердил Уолпол.

Георг еще некоторое время изучал карту, затем положил палец на французские владения в Северной Америке.

— Пусть Петр пока занимается Константинополем и турками, — негромко произнес он. — А мы займемся французами.

Уолпол подошел ближе.

— В Европе?

— Нет, сэр Роберт. Зачем воевать с французами там, где у них есть большая армия?

Королевский палец медленно двинулся по карте Канады.

— Лучше посмотрим, насколько крепко они держатся за это.

Уолпол улыбнулся одними уголками губ.

— Полагаю, французскому послу завтрашняя газета понравится еще меньше.

— Сделайте так, чтобы понравилась, — неожиданно возразил Георг и посмотрел на первого министра. — Пусть он думает, что Англия все еще колеблется.

Король снова перевел взгляд на карту.

— Пока мы не решим, кому будет принадлежать Канада. Может есть смысл заключить с русскими мир по Америке? Нам Восток, им Запад?

Глава 11

Хофбург.

28 апреля 1727 года.

Елизавета Кристина Брауншвейг-Вольфенбюттельская смотрела на собравшихся взглядом тигрицы. Не придворной дамы, не вдовствующей императрицы, не женщины, привыкшей десятилетиями скрывать чувства за церемониалом, улыбками и бесконечными правилами венского двора, — тигрицы. Загнанной, окружённой и потому особенно опасной. Казалось, ещё одно неосторожное слово — и она действительно вцепится кому-нибудь из послов или вельмож в горло.

Только один раз её взгляд заметно изменился — когда коснулся русского посла. Жёсткость осталась, но была вынуждена уступить место осторожности. Александр Иванович Румянцев это заметил, как замечал почти всё происходившее сегодня в тронном зале.

Ему не требовалось особенного тщеславия, чтобы понимать своё положение. Как ни прискорбно было признавать это австрийской вдовствующей императрице, происходившее сейчас в Вене в значительной мере должно было закончиться именно тем, какое слово скажет Российская империя.

Жаль только, что не он скажет. Сценарий спектакля знал Румянцев, он, к его сожалению — статист. Но если главную роль играл бы кто-то другой, а не тот, что будет это делать сегодня, то — да, обида была бы очень сильна. Того же Остермана не потерпел бы уже. Но тут такой актерище появится в самый неожиданный для абсолютного большинства присутствующих и в самый неожиданный момент, скорее всего. Такой талант, что куда там Румянцеву.

Сам зал, вернее одна из парадных палат Леопольдинского крыла Хофбурга, словно нарочно был создан для того, чтобы напоминать посетителю, где именно он находится. До государей нельзя было просто дойти — к ним следовало приближаться.

Комната за комнатой, передняя за передней, через караулы, камергеров, лакеев и церемониймейстеров; каждый следующий порог означал, что его позволено переступить человеку более высокого ранга, чем предыдущий.

Пространство дворца само превращалось в придворную иерархию. И еще недавно это было свидетельством силы и могущества австрийских Габсбургов. Но сейчас…

Мирная конференция, которую запросила вдовствующая императрица и Председатель Регенского Совета при императрице Марии Терезии, девчонке чуть старше десяти лет, была криком отчаяния. Военные заявили, что после поражения от пруссаков, они просто не в состоянии защитить все направления атак Фридриха Вильгельма.

Обвинения сыпались в сторону фельдмаршала Евгения Савойского, который повел почти две дивизии, причем наиболее боеспособные к Дунаю на усиление, и без того сильных, русских. Мол, именно этих сил и не достает, чтобы сдержать все направления.

Ведь немалая часть австрийских войск еще и на Рейне стояла. Там французы начинают движение. Часть сил потрачено на усиление гарнизонов в Северной Италии. А после поражения от турок под Белградом, австрийцы так и не восполнили свои силы. Слишком неожиданно случилось убийство императора Карла, который разрабатывал программу усиления армии на десять лет вперед.

Прусские войска могут ударить по Праге, могут и на саму Вену пойти быстрым маршем. Или соединиться с силами Баварии, которая только готовится вступить в антиавстрийскую коалицию, выставив претензии на трон Священной Римской империи.

Так что вдовствующая императрица пошла на унижение. И пруссаки сперва не хотели отправлять своего посла на такое мероприятие. Не о чем им договариваться. Но все же прусский посланник здесь. И не для переговоров, а для того, чтобы его монарх смог вдоволь насладиться растерянностью и унижением Вены.

Румянцев посмотрел на потолок. Он все сравнивал увиденный им Зимний дворец в Петербурге и Хогбург. И все говорило, что русский дворцовый ансамбль был невероятен, выигрывал во всем. Правда Версаль бы посмотреть, как там.

Здесь же высоко над головами терялся расписной потолок, тяжёлые портьеры глушили шаги, золочёная резьба ловила свет множества свечей, а над возвышением висел балдахин — старый и понятный каждому европейскому дипломату знак того, что именно отсюда исходит власть.

В обычное время всё это подавляло. Посланник какого-нибудь мелкого немецкого князя, пройдя через анфиладу и оказавшись перед императорским троном, должен был особенно остро почувствовать собственную незначительность.

Сегодня происходило обратное. Золота было столько же, стража стояла столь же неподвижно, церемониал соблюдался столь же ревниво, но за великолепием слишком хорошо чувствовалась тревога. Словно огромный Хофбург всеми своими залами, гербами, балдахинами, шпалерами и портретами предков пытался доказать собравшимся, что Габсбурги по-прежнему велики. А необходимость что-либо доказывать уже сама по себе являлась дурным признаком.

Румянцева обхаживали. Ему улыбались, его приглашали, угощали, ему нашёптывали комплименты на балах, передавали записки и обещали выгодные знакомства.

Доходило до откровенно смешного: однажды ему попытались подсунуть в постель молоденькую австрийскую красавицу, настолько старательно изображавшую случайность своего появления, что Румянцеву пришлось приложить немалые усилия, чтобы не рассмеяться ей в лицо. Он чувствовал себя хозяином положения, и в некотором смысле сегодня русский посол обладал большей властью, чем абсолютное большинство людей, собравшихся в парадной палате венского дворца великого дома Габсбургов.