Денис Старый – Мировая война (страница 25)

Именно ради этого сюда в спешке пригласили представителей великих европейских держав. Официально — для переговоров, возможно, даже для конференции, для мирного разрешения возникших противоречий. Красивые слова. Но с каждой минутой становилось всё очевиднее, что никакой настоящей конференции может не получиться. Получится торг — грубый и безжалостный. Каждый присутствующий уже мысленно подсчитывал, сколько стоит слабость Австрии. Пруссия хотела одного, Франция — другого, Британия стремилась не позволить континенту сложиться в сочетание, опасное для неё самой, у немецких князей были собственные аппетиты, и у каждой державы находились старые претензии, новые интересы и очень своевременно обнаруженные юридические основания требовать именно сейчас именно то, что ей хотелось получить.

И среди всего этого дипломатического зверинца русский посол молчал. Румянцев мог себе это позволить, потому что Россия пока ничего не просила.

Именно это беспокоило собравшихся сильнее всего.

Европа уже начинала привыкать к тому, что новая Россия предпочитала не кричать о своих намерениях заранее. Когда Петербург молчал, это вовсе не означало, что у него нет замыслов. Порой это означало лишь то, что русские ещё не решили, какую цену назначить за собственное участие.

Румянцев медленно оглядел зал. Пруссак стоял с вызывающе прямой спиной. Ришельё сохранял ту лёгкую улыбку, с которой, вероятно, одинаково удобно было входить в спальню замужней женщины и на переговоры о разделе чужой державы. Сен-Сафорен молчал и наблюдал. Австрийские вельможи кипели от бессильной ярости. Елизавета Кристина защищала дочь одним взглядом, а маленькая Мария Терезия сидела под тяжестью короны, которая была слишком велика для десятилетней девочки.

Никто из них ещё не знал, что в это самое утро далеко на юго-востоке два фрегата под турецкими флагами уже вошли в Босфор. Что над Константинополем поднимается дым, что горят янычарские казармы, что русская агентура привела в движение давно подготовленные силы, а русский адмирал готовит флот к атаке. Они не знали, что день, начавшийся для европейских дипломатов спором о наследстве Габсбургов, очень скоро может принести известие, после которого им придётся заново пересчитать всю Европу.

Потому что если русский флот войдёт в Константинополь, а русский солдат ступит на улицы Царьграда уже не как налётчик, не как временный победитель и даже не как гость, вопрос о том, кто в Европе сегодня силён, а кто слаб, придётся задавать заново.

— Вы ведете себя вызывающе, — не стерпела вдовствующая императрица.

Стоящие рядом с ней военные испытали то, что можно было бы назвать «испанский стыд».

— Да что вы? Разве же я сказал, что это спектакль? Что императрица… Пруссия не поддержала прагматические санкции, не готова принимать императрицу… женщину… ребенка.

— Вы пользуетесь тем, что я дала слово и сто с вами ничего не случится… Но…

— Нарушите слово? — усмехнулся барон, бывший готовым к этому.

Он даже хотел оказаться мученником.

Глава 12

Ховбург.

28 апреля 1727 года.

Некоторое время мы простояли за закрытыми дверями, словно непрошеные гости, которых не желали пускать в зал. На самом деле всё было ровно наоборот. Еще какие желанные. Спасители, я бы сказал. Главные актеры этого Марлезонского балета.

Это была наша, а точнее — моя задумка. Уж не знаю, насколько точно я просчитал эффект от столь эксцентричного появления. Признаться, немного нервничал. Всё же я привык, когда цифры сходятся, когда прибыль или хотя бы убыток можно посчитать, а результат сложного предприятия — разложить по столбцам и получить в конце более-менее понятный итог.

Политика же, особенно большая, европейская, слишком часто напоминала игру, где половина участников прячет карты в рукавах, другая половина меняет правила по ходу партии, а кто-нибудь третий непременно пытается опрокинуть стол.

— Это не суд. Это судилище, — негромко, но с явным возмущением произнесла Маша и недовольно повела плечом, прислушиваясь к приглушённым голосам за массивными двустворчатыми дверями. — Что вообще позволяет себе этот пруссак? Я буду рада, если мы проучим его.

— Проучим… игра только начинается, любовь моя. Еще только начало войны, — отвечал я. — Ты в порядке? Извини, что втянул. Но ты — императрица Византийская. Теперь тоже игрок.

— Все хорошо. Я рада быть рядом и полезной тебе, — ответила она, но было слышно, что некоторое волнение присутствует у Маши.

Я повернул голову и посмотрел на свою умницу и красавицу жену. Почти что византийскую императрицу, между прочим. Сегодня она выглядела именно так, как должна была выглядеть женщина, способная одним своим появлением заставить придворных дам на следующий же день бежать к портным.

— Именно судилище, — согласился я, кивнув. — Только судят они сейчас не человека. Целую империю делят, причём желательно без её согласия. Хотя и Кристина виновата.

— Елизавета Кристина?

— Кристина… Елизавета у меня одна. И дай Бог, чтобы она присмотрела на Мишей, — сказал я.

— Я больше рассчитываю, что за няньку останется Наташа. Твоя младшая дочь — это нечто. Такая красавица!

Это да… Я даже расплылся в улыбке.

А там, за дверями, действительно судили Австрию. Точнее — всю Священную Римскую империю германской нации, насколько вообще можно было судить это странное государственное образование, состоявшее из множества земель, княжеств, епископств, вольных городов и владений, связанных друг с другом столь замысловато, что разобраться во всём этом мог либо немецкий юрист, либо человек с чудовищным количеством свободного времени.

Сама империя, конечно, отнюдь не являлась пушистым и ласковым зверьком, которого сейчас несправедливо обижали злые соседи. За свою историю Габсбурги наворотили столько, пролили столько чужой крови и столь многим наступили на горло, что даже русским князьям и царям было бы непросто с ними соревноваться. Если бы государства судили по всей совокупности совершённых за столетия грехов, Священной Римской империи впору было бы готовить не адвоката, а палача.

Вот только политика так не работает. В политике существуют прежде всего интересы собственного государства. Не мораль. Не гуманность. Не личные симпатии монархов друг к другу. Всё это имеет значение ровно до того момента, пока не начинает противоречить интересам державы.

А России сейчас было крайне важно, чтобы Священная Римская империя продолжала существовать. Может быть, не в прежнем масштабе. Возможно, без большей части Северной Италии, а уж тем более без Южной, на которую у меня имелись собственные виды. Но существовать она должна, потому что альтернатива мне совершенно не нравилась.

Специальные службы исправно докладывали: прусский милитаризм уже сейчас — отнюдь не пустой звук. Фридрих Вильгельм получил свою первую большую победу, и это было гораздо важнее нескольких тысяч убитых, раненых и взятых в плен австрийцев.

Селезия, которую он прямо сейчас берет под свою руку — это очень развитый регион, густонаселенный, причем не так уж не лояльный к Пруссии. Присоедини к королевству еще и Саксонию с Богемией, и мы получаем еще одно мощного Левиафана. Оно нам надо?

Возможно, Кристина, вдовствующая императрица, и юная Мария Терезия ещё не до конца понимали психологическое значение случившегося в Силезии. А я смотрел именно с этой стороны. Ещё недавно Пруссия казалась выскочкой, государством, которое огромная и могущественная империя Габсбургов при необходимости раздавит одним движением. Но король создал армию, способную побеждать. И теперь, после первой серьёзной победы, Пруссия неизбежно начнёт расти — политически, экономически, территориально.

А разве, получив Силезию, она остановится? Скажет: всё, господа, добрались до того, о чём ещё недавно не смели мечтать, теперь складываем оружие и начинаем жить мирно? Не бывает такого.

И дело здесь даже не в пруссаках или германцах. Любое государство, почувствовав силу и убедившись, что сила приносит выгоду, начинает искать возможность применить её снова. Россия ничем не лучше. Если бы сейчас каким-то чудом удалось договориться всем со всеми и подписать нечто вроде будущего Священного союза, разве я приказал бы резко сократить армию, закрыть строящиеся военные заводы и отправить инженеров выращивать капусту? Нет. Максимум треть рекрутов отпустил бы на вольные хлеба. И то лишь для того, чтобы следом набрать новых и продолжить готовить их уже к следующей войне.

Маша глубоко вздохнула, посмотрела мне прямо в глаза и обхватила мою руку обеими ладонями. Руки у неё были изящные, красивые, но отнюдь не хрупкие. Я прекрасно знал, сколько характера скрывается за этой внешней женственностью.

— Как же я счастлива, — неожиданно сказала она, и на её губах появилась такая тёплая улыбка, что на несколько мгновений вся европейская политика вместе с Пруссией, Австрией и Священной Римской империей отправилась куда-то очень далеко.

— Ну будет тебе, — ответил я, усмехнулся и чуть крепче сжал её пальцы. — Нашла время ласки начинать. Там за дверью Европу делят, а ты мне семейное счастье устраиваешь.

И тут в голове мелькнула настолько озорная мысль, что я сам себе удивился. Не заметил даже, как принялся глазами искать поблизости какую-нибудь приоткрытую дверь. Было бы весьма символично отметиться в столице ближайшего русского союзника небольшим грехопадением. Хотя какое, собственно, грехопадение между законными мужем и женой?