Денис Старый – Ледяная война (страница 35)

Да, без кровавых соплей, ушибов и ломаных костей на поле не обходилось. Но при этом игру в полках подхватили с диким, истинно русским азартом. Впору уже было устраивать полноценный внутренний чемпионат! Даже в самой Москве, среди слободских, перед тем как по старинке сойтись стенка на стенку в традиционных кулачных боях, теперь обязательно устраивался разогревочный матч между двумя командами.

Поэтому сейчас в Преображенском на каждом шагу можно было встретить гвардейцев с живописно побитыми лицами и свернутыми носами. Нередко приходилось пускать в ход и изобретенный мной медицинский гипс — полковые лекари как раз отлично тренировались накладывать жесткие повязки на свежие переломы ключиц и предплечий. Но боевой дух, ярость и те навыки маневрирования, что давала эта игра, стоили стократно больше, чем любой негатив от травм. Это была кузница настоящих бойцов.

— Жаль, но я не смогу составить компанию и посмотреть на игру, Ваше Величество, — виновато склонил я голову перед спешивающимся Петром.

Царь понятливо кивнул. Он знал мою беду.

Чем ближе подходил срок родов, тем больше тяжелых проблем со здоровьем возникало у моей Аннушки. Теперь моя жена лежала в опочивальне, практически не вставая. Ее на постоянной основе, сменяя друг друга, обхаживали лучшие выписанные мной лекари и самые опытные повитухи.

Беременность протекала мучительно тяжело. И я знал абсолютно точно: если бы не мои знания из будущего, если бы не мой параноидальный, жесточайший контроль за гигиеной и предписаниями медиков, то случился бы выкидыш. А в этом жестоком, дремучем времени подобное осложнение почти со стопроцентной вероятностью становилось причиной мучительного летального исхода для женщины от потери крови или сепсиса.

Нет. Мне моя жена нужна здоровой. Да хоть какой, лишь бы живой!

Попрощавшись с государем и свитой, я поравнялся со своей личной охраной, скучающей у ворот, и тотчас рванул с места в карьер, направляясь в свою усадьбу. Дело клонилось к вечеру. Нужно было обязательно побыть с семьей, подержать жену за бледную руку, успокоить, а потом немного понянчиться и побаловаться с подрастающими сыновьями.

Ведь завтра у меня будет новое, не менее важное испытание. Вернее, испытание это будет для первого, промежуточного выпуска основанной мной школы, но нервничал я не меньше учеников. Завтра я, как строгий председатель экзаменационной комиссии, буду лично принимать у них итоговые экзамены по точным наукам.

А впереди у нас, по моему плану, открытие средней ступени школы, которая будет включать еще три года углубленного обучения для самых толковых. А потом, как я смело рассчитывал, на базе этой школы мы заложим первый настоящий Университет, где в России наконец-то появится свое, отечественное светское высшее образование.

Да, новая, сильная Россия не сразу строится. Приходится ломать дрова, хитрить, проливать пот и кровь. Но главное, чтобы этот запущенный мной маховик прогресса уже никогда не останавливался.

Албазин.

16 мая 1684 года.

Пушки со струг стреляли неустанно. Облака дыма уже стали напоминать предрассветную дымку, не желая покидать водную гладь. Продолжали стрелять и штуцерники. Уже не один десяток китайцев отправились в Преисподнюю. Будут знать, как на русских нападать. Теперь и здесь Россия в силу вошла.

Тем временем конная лава под командованием Матвея Горнова подошла к крепости с суши. Горнов, бывший стрелецкий полковник, помилованный бунтовщик, жаждал крови и славы, чтобы смыть с себя старые грехи.

У стен Айгуня царила паника. Китайские крестьяне, работавшие в поле, и часть гарнизона, не успевшая укрыться, метались перед закрывающимися воротами. Комендант крепости, спасая город, приказал запереть створки, бросив своих людей на произвол судьбы.

— Отсекай их! — заревел Горнов, выхватывая саблю. — К воротам не пускать! Всех, кто не в крепости — в полон!

Рейтары, гикая, развернулись веером, отрезая беглецов от спасительных стен. Китайцы, видя, что путь отрезан, бросали мотыги и копья, падая на колени.

Со стен Айгуня наконец ответили. Взметнулись облака сернистого дыма, грохнул нестройный залп фитильных ружей и луков. Но пули и стрелы, потеряв силу, бессильно шлепались в пыль, не долетая до русских всадников добрую сотню шагов.

— Не достанут! — захохотал Горнов, гарцуя на коне. — Коротки руки у Богдыхана! Вяжи пленных, ребята, да поторапливайся!

Это был не бой — это была демонстрация. Показательная порка, после которой расклад сил на Амуре изменился навсегда.

Рейд закончился так же стремительно, как и начался. Русские не стали штурмовать стены, хотя, казалось, еще немного нажать — и ворота Айгуня падут. Но приказ был иным. Сотни Горнова, связав пленных арканами, организованно отходили к берегу, прикрываемые с реки пушками стругов.

Китайцы со стен больше не стреляли. Они замерли, парализованные не столько страхом, сколько непониманием. Их лучники, славившиеся меткостью, и пушкари, гордившиеся своим ремеслом, оказались бесполезны. Враг стоял там, где его нельзя было достать, и убивал их с пугающей методичностью. Это было не похоже на «варваров-лоча», с которыми они воевали раньше. Это была война машин и математики.

Когда струги причалили к албазинскому берегу, Василий Васильевич Голицын уже ждал их, сидя в легком походном кресле, которое слуги вынесли на высокий яр. Рядом стоял мрачный, но довольный Бейтон.

Горнов, спрыгнув с коня, подошел к князю. Его кафтан был забрызган грязью, но глаза горели лихорадочным блеском.

— Исполнено, боярин! — гаркнул он, срывая шапку. — Пятьдесят два языка взяли! Из них трое — явно не крестьяне, в шелках, при оружии были, да не успели выхватить. Офицеры, знать. А уж сколько их там на стенах полегло…

— Потерь нет? — сухо спросил Голицын, перебирая четки.

— Двое коней подбиты шальными стрелами, да у сотника ухо оцарапало. И всё. Они ж, Василий Васильевич, как слепые котята тыкались. Мы их бьем, а они только руками машут.

Голицын кивнул и поднялся. Он подошел к группе пленных, сбившихся в кучу под охраной преображенцев. Те смотрели на богатого русского вельможу с ужасом, ожидая немедленной казни.

— Кто здесь старший? — спросил князь через толмача.

Вперед вытолкнули невысокого, коренастого маньчжура. Его халат был порван, коса растрепана, но держался он с достоинством.

— Я, — ответил он, глядя Голицыну в глаза. — Я сотник знаменных войск. Ты можешь убить меня, лоча, но император отомстит. Его армия бесчисленна, как песок в Хуанхэ.

Голицын усмехнулся. Ему понравилась дерзость этого человека.

— Песок — это хорошо. Песком мы стены крепим, — спокойно ответил князь. — Убивать я тебя не стану. Напротив, я дам тебе коня, дам еды и отпущу обратно в Айгунь.

Маньчжур удивленно моргнул. Толмач перевел, и по толпе пленных пронесся шепоток.

— Ты пойдешь к своему воеводе Лантаню, — продолжил Голицын, повысив голос, чтобы слышали все. — И передашь ему мои слова. Скажи так: «Русский великий визирь Василий пришел. Он не хочет крови. Он хочет торговать и жить в мире. Но если Цинская империя хочет войны…» — Голицын сделал паузу и кивнул на своих стрелков с винтовками. — … то пусть Лантань знает, что у русского царя руки стали очень длинными. Мы достанем вас везде. Даже в Пекине.

Он махнул рукой, и преображенцы расступились.

— Ступай. И передай, что остальных пленных мы вернем. За выкуп. Пусть присылают послов. Мы будем говорить, как равные с равными, а не как разбойники с судьями.

Когда отпущенный маньчжур, не веря своему счастью, поскакал к переправе, Бейтон подошел к Голицыну.

— Не слишком ли мягко, князь? — спросил он тихо. — Может, стоило показать им силу до конца? Спалить этот Айгунь?

— Силу мы показали, Афанасий, — ответил Голицын, глядя вслед всаднику. — Мы показали, что можем их убивать безнаказанно. А милосердие… Милосердие пугает врага больше, чем жестокость. Жестокости они ждут, она им понятна. А вот великодушие победителя заставляет их думать, что мы настолько сильны, что можем позволить себе не убивать. Это сеет сомнение. А сомнение — лучший яд для армии.

— К тому же, — добавил князь уже деловым тоном, поворачиваясь к стройке, — нам сейчас не до походов. Стены сами себя не поднимут.

Работа закипела с новой силой. Пленных китайцев и дауров не стали морить голодом в ямах. Их, накормив кашей (от которой они поначалу отказывались, боясь отравы), приставили к земляным работам. Это тоже было частью плана Голицына: пусть видят, как растет русская твердыня. Пусть видят, сколько железа, камня и леса идет в дело. Когда их выкупят, они расскажут своим командирам не о кучке оборванных казаков, а о неприступном бастионе, который строят тысячи сытых и вооруженных до зубов людей.

Дни сливались в недели. Вокруг Албазина, по хитроумному плану инженеров, привезенных Голицыным, вырастали два форта-спутника. Они располагались на господствующих высотах, образуя с основной крепостью треугольник, внутри которого простреливался каждый метр земли. Это была «звездная» схема, подсмотренная князем в европейских трактатах, но адаптированная под сибирские реалии — дерево и земля вместо камня.

И вот, спустя две недели, дозорные на стенах затрубили в рога. Со стороны Айгуня по реке шла лодка под белым флагом.