Денис Старый – Ледяная война (страница 37)

Толмач побледнел, но перевел. Лицо маньчжурского посла пошло красными пятнами. Он сделал шаг вперед, потрясая свитком.

— Безумец! — прошипел он. — Наша армия уже на реке! Пять тысяч лучших воинов Восьмизнаменного войска! Наши пушки разнесут ваши стены, а речные джонки перекроют пути к отступлению. Вы все сдохнете здесь от голода и ядер.

— Идите, — Голицын брезгливо махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Переговоры окончены. Даю вам час, чтобы ваши лодки скрылись за излучиной Амура. Через час я прикажу стрелять.

Маньчжуры резко развернулись. Свита спешно засеменила вниз по склону, к ожидавшей их у берега богато украшенной лодке.

Князь проводил их холодным взглядом, пока они не отчалили. Как только лодка маньчжуров отвалила от берега, дипломатическая маска слетела с лица Василия Васильевича. Он резко развернулся к стоящей поодаль группе офицеров. Среди них выделялся Афанасий Бейтон.

— Слышали, полковники? — голос Голицына чуть не дал петуха. Не так просто для него было оставаться невозмутимым. — Собаки лают, а обоз идет. Война. И работать втрое больше нужно. И пленных… А почему они не попросили их выкупить?

— Для того амбани не приходят. Скоро придут иные с шелками, да с девицами. Предлагать станут их замест воинов маньчжурских.

— Нет… пусть амбань сам еще раз приезжает. Никого отдавать не станем. Всех на работы. И кормить добро, чтобы сами захотели остаться у нас. Людишки нужны. Землицы много, строек впереди много…

Рига.

3 июня 1684 года.

Я — отец. Нет, это-то я знаю. Но я отец-герой! Ну если мать троих деток — героиня? Я — герой! Девочка. Сущая красавица, которая еще войдет в историю этого мира, как первая красотка, как умнейшая из женщин, как… Только бы не получилось так, что как выросшая при постоянных отлучках отца.

Но долг — это священное. Это то, чем попрать нельзя. Ни сейчас, ни вообще никогда.

— И у черта и у Бога на одном, видать, счету… Эх, российские дороги, семь ухабов на версту! Конь да путник, али вам не туго?

Кабы впрямь в пути не околеть.

Бездорожье одолеть — не штука,

А вот как дорогу одолеть?

И у черта и у Бога

На одном, видать, счету,

Ты, российская дорога —

Семь загибов на версту…

Я в который раз пел песенку, которую уже даже Лефорт подпевал со своим неистребимым акцентом.

— Смею сказать, ваше сиятельство, — подал голос Алексашка Меньшиков, высунувшись с козел. — Мы уже не в России, на шведских землях. До Риги пять верст осталось.

— Вот я и говорю, что русские дороги, — ровным тоном сказал я.

Слова брошены небрежно, но цепкий взгляд и, по всему видно, слух боярина Прозоровского выцепили нужное. Русская Рига — вот одна из целей, которая стоит перед Россией. Этот город нам нужен. Или, скорее, нам нужен Рижский залив и контроль за островами, что как бастионы стоят при входе в залив.

Когда там еще Петербург образуется? И ведь строить его хотелось без надрыва, без сотен тысяч смертей в чухонских болотах. А выход в море нужен сразу же, как только начнется большая война.

Великое, особливое, полномочное, с правом принятия решений государственной важности и с письмами от русского царя ко всем правителям — в нескольких вариантах в зависимости от обстоятельств… Посольство начинало свою работу.

— Алексашка, а ну напомни господину Венскому, чтобы начинал сбор данных об укреплениях Риги, — приказал я.

— Господин Венский? Это что ль Глебка? — шмыгнул носом Меньшиков.

— Бум! — увесистый подзатыльник обрушился на непокрытую голову Алексашки.

Он тут же, словно бы и не заметил удара, приоткрыл дверцу и ловко спрыгнул на ходу кареты, растворившись в дорожной пыли.

— Озорной он. Токмо, как погляжу, зело смышленый и ловкий. Такого в денщиках имать — добро, — степенно произнес Прозоровский, поглаживая бороду.

— Я же просил вас, Петр Иванович, говорить со мной на голландском, — вздохнул я.

Да, вот так в пути изучаю, ну или совершенствую знания в языках. Удивительно, но Прозоровский все пять иностранных языков, включая и французский, знал весьма сносно. Умнейший мужик, старой закалки, но умом гибок.

Рига встретила нас свинцовым балтийским небом и таким же свинцовым, тяжелым высокомерием. Наш поезд из сразу десяти карет, сорока семи больших фургонов и двух рот охранения из преображенских драгун местные встречали с опаской. Шапки, правда, снимали, мяли в руках. Крестьяне в предместьях так и почти ничем не отличаются от других русских, боязливые и спину гнуть умеют отменно. Да все они русские. Пока еще просто не догадываются об этом.

У городских ворот, ощетинившихся чугунными жерлами пушек, нас остановили. Шведский караул в синих мундирах выстроился жидкой, но суетливой цепью. Офицер, бледный юноша с надменным лицом, что-то долго лопотал по-своему, косясь на наших рослых преображенцев.

— Что говорит этот недокормыш? — спросил подъехавший ко мне Андрей Артамонович Матвеев, брезгливо морщась.

— Говорит, что шведский комендант не может пустить такую прорву вооруженных людей за крепостные стены, — перевел я, не вылезая из кареты. — Предлагают стать лагерем в форштадте. Либо сдавать фузеи и палаши.

— Собаки свейские! — вспыхнул Прозоровский. — Государево посольство в пригород гнать! Оружие сдавать! Да я ему сейчас грамоту царскую в глотку…

— Спокойно, Петр Иванович, — я положил руку на рукав боярина. — Нам сейчас шум ни к чему. Пусть думают, что мы стерпели. Нам же лучше. Спокойно поедем к воротам крепости, да и спросим. Ну не станут же они полить по нам.

Я выглянул в окно. У рва, заложив руки за спину, стоял мой братец Степан и, щурясь, разглядывал кладку рижских бастионов. Рядом с ним терся неприметный паренек — тот самый «господин Венский», он же Глебка. Хотя как можно называть «Глебкой» поручика-преображенца?

— Степа! — негромко окликнул я. Брат подошел, вопросительно подняв бровь. — Смотри внимательно. Как куртины сложены, где мертвые зоны у батарей, какой глубины ров.

— Понял, Егор, — Степан хищно усмехнулся в укороченную бороду. — Я им каждый камень срисую. Тут литье на пушках прескверное, судя по окалине. Медь экономят.

— Вот и славно.

У городских ворот, ощетинившихся чугунными жерлами пушек, нас остановили. Шведский караул в синих мундирах выстроился жидкой, но суетливой цепью.

Пока Прозоровский через толмача, нарочито не показывал своего знания шведского, ссорился с бледным юнцом-офицером, отказывавшимся пускать «вооруженную орду» за стены форштадта, мы со Степаном и Глебкой Венским решили немного размять ноги.

Рижская фортеция не особо впечатляла. Я, как человек военный, сразу оценил трассировку бастионов. Сильно строили свеи, когда-то, но пока что бастионы были деревянными, как и большинство укреплений. Степан, зараженный моей страстью ко всяким инженерным хитростям, подошел к самому краю гласиса, щурясь на каменную кладку эскарпа.

— Смотри, Егор, — брат ткнул пальцем в сторону глубокого рва, поросшего жухлой травой. — Они куртины рваным камнем одели, а углы бастионов — тесаным. С деревом не соединили. Сюда ударить, так и пролом может быть.

— Ты, Степка, давно ли таким ученым розмыслом военных дел стал? — спрашивал я. — Да не маши так руками, шведы волнуются.

— Училси, — обиженно отвечал Степан.

Любит он поумничать. Но нужно отдать должное, что часто бывает прав. Светлая голова.

Венский, юркий и незаметный, скользнул было вниз по склону, но тут с гребня стены грянул густой, раскатистый грохот.

— Бах! Бах!

Два белых облачка порохового дыма выросли над парапетом. Пули с противным свистом ударили в землю буквально в трех шагах от Степана, выбив фонтанчики мерзлой грязи. И от меня недалеко свинцовые подарки прилетели. Суки…

— Назад! — рявкнул я, мгновенно сдергивая пистолет с пояса.

Наши преображенские драгуны, услышав выстрелы, взревели, лязгнули палашами, вскинули фузеи. Шведский караул у ворот ощетинился пиками. Воздух вмиг стал плотным, запахло кровью и большой политической бедой.

На стену вывалила гурьба солдат в синих епанчах, а следом, бряцая шпорами, к воротам выехал на рослом жеребце сам комендант Риги. Сухопарый, рыжий настоящий шведский аристократ, смотрящий на нас, как на немытых варваров. Суки…

Он что-то резко бросил своим солдатам, те опустили мушкеты. Затем комендант тронул коня и подъехал к нам на дистанцию пистолетного выстрела.

— Кто позволил вашим людям выведывать устройство крепости его королевского величества Карла⁈ — ледяным тоном, на прекрасном немецком произнес он, не утруждая себя приветствием. — Еще шаг к гласису, и мои мушкетеры будут стрелять на поражение.

Прозоровский задохнулся от возмущения, его борода затряслась:

— Да как ты смеешь, собака свейская! Мы — Великое Посольство царя Московского! У нас грамоты верительные! А ты в послов государевых палить удумал⁈ Мы суть и есть нынче государь в клятом граде твоем.

Я положил руку на плечо кипящего боярина, мягко оттирая его назад. Вышел вперед, глядя прямо в блеклые глаза шведа.

— Господин комендант, — спокойно, без тени эмоций, заговорил я по-немецки. — Мои люди лишь осматривали окрестности, разминая ноги после долгого тракта. Мы везем мир и добрые вести от нашего государя. Но встречать послов свинцом — это противно всем правилам европейского политеса. Мы запомним этот горячий прием в холодной Риге.

Швед скривил тонкие губы в подобии улыбки: