Денис Старый – Империя (страница 41)

— Ну вот, — удовлетворенно потер руки дипломат Голицын, отходя от амбразуры. — Вот вам, господа воеводы, и вылазка. Изящно и без лишних потерь.

— Потери⁈ — сурово потребовал Толбузин, резко обернувшись к Рыкову.

— Точно сказать пока не могу, надо дождаться возвращения всех групп, — вытянувшись в струну, четко отрапортовал Рыков. — Но судя по тому, что я видел… предполагаю, что потерь убитыми у нас нет.

В наступившей на бастионе тишине раздался тяжелый вздох Афанасия Ивановича Бейтона. Старый вояка оперся на парапет, глядя на усеянное вражескими трупами поле, почесал затылок и пробурчал: — Господи помилуй… Если мы эдак воевать умеем, чего мы еще весь этот Китай не завоевали?

— Погоди… Мало ли чего случится, — усмехнулся Голицын.

От автора:

Глава 19

Москва

11 мая 1685 года

Звенела не только Москва. Казалось, сама плоть земли русской, от промерзших северных морей до южных степей, вибрирует и переливается оглушительным, торжествующим бронзовым гулом.

Я приложил все мыслимые и немыслимые усилия, задействовал весь административный ресурс, чтобы благая, переворачивающая ход мировой истории весть долетела даже до относительно дальних пределов. Чтобы седой Киев, своенравная Казань, суровый Новгород вздрогнули от раскатистого благовеста: Московское Царство, стряхнув с себя вековую пыль, на глазах у изумленного мира трансформируется в Российскую Империю.

Во все концы необъятной державы полетели взмыленные гонцы. Разве что на Дальний Восток, к сибирским острогам, весть будет ползти полгода — но и туда уже мчались вестовые с запечатанными сургучом тулами. Из государственной казны были выделены колоссальные средства. Указ был строг: людей столичных, али иных градов империи, накормить досыта, напоить хмельным, учинить такой праздник, чтобы и правнукам рассказывали. Наказ был отдан уже не воеводам, губернаторам.

Но… с одним маленьким, сугубо моим, современным дополнением. Каждый воевода, каждый чиновник был обязан в письменной форме, до последней полушки, отчитаться за каждую потраченную копейку и каждое проведенное торжество. А коли в какой губернии праздника не учинят, а казна исчезнет — туда немедленно выедет Следственная комиссия и Тайная канцелярия. И гореть тогда казнокрадам в срубах, ибо расцениваться это будет не как воровство, а как зловещий тайный умысел и государева измена.

Да, вместо того чтобы просто ликовать вместе со всеми, мне приходилось держать чиновничий аппарат за горло стальной хваткой. К слову не только мне, но и всем остальным членам Боярской комиссии, кто был назначен участвовать в подготовке коронации.

Но иначе здесь нельзя. Эта страна понимает только силу. Стоит ослабить вожжи — и эти благообразные бывшие воеводы, ставшие губернаторами, в собольих шубах решат, что государь просто решил выписать им очередную «премию» в личный карман. Вырвут уши вместе с головой — вот единственное предупреждение, которое работает безотказно.

Еще, конечно, предстоит узнать, как именно на местах исполнили указ, но здесь, в сердце страны, в Москве, дух Великого, поистине сакрального торжества создать удалось сполна.

Я сидел в первых рядах трибун, сколоченных из свежего, пахнущего смолой теса, в числе самых знатных, самых могущественных людей новорожденной Империи. Символично для меня, но эти трибуны возвели ровно на том месте, где в моем родном, далеком времени будет стоять гранитный Мавзолей. На костях будущего мы праздновали величайшее событие прошлого.

Сама коронация тринадцатилетнего Петра Алексеевича еще не свершилась. Прямо сейчас, скрытый от людских глаз, юный, но уже познавший тяжесть абсолютной власти монарх завершал трое суток строгого поста и непрестанных молитв Господу, готовясь принять на свои мальчишеские плечи колоссальный, почти неподъемный груз венца.

А мы, русская элита чинно сидели на возвышении и смотрели на площадь. Ну как центральный комитет партии в СССР.

По ту сторону оцепления бушевало людское море. Народ неистовствовал. В небо взлетали тысячи шапок, воздух дрожал от многоголосого «Ура!», в котором то и дело проскальзывала забористая, исконно русская похабщина от переизбытка чувств.

— … твою мать… пиз… как зае… — вот так выражали люди свои искренние чувства.

Но в этом не было злобы. Люди были искренне, до слез счастливы. И дело было вовсе не в чарке казенного хлебного вина, которую щедро наливали каждому пришедшему на Красную Площадь. Воздух здесь был наэлектризован так, что можно было захмелеть без капли алкоголя — от одних лишь бушующих, первобытных эмоций просыпающегося исполина.

По площади шел военный парад.

Если смотреть придирчивым взглядом человека из двадцать первого века — строевая у нас хромала, и еще как. Даже элитные преображенцы, шагая мимо трибун, не смогли удержать идеально ровные «коробочки». Но ведь это мне было с чем сравнивать. Перед моими глазами стояла другая Красная площадь, чеканный шаг победителей сорок пятого года, звон медалей и брошенные к подножию знамена.

Но здесь и сейчас — время другое. И прямо на моих глазах куется та самая армия, что однажды дойдет до Парижа и Берлина, ну если надо, конечно. Все же историю я изменил и сильно.

Но глядя на них, на солдат, я принял твердое решение: при каждой дивизии обязательно будет сформирована особая рота почетного караула с безупречной строевой подготовкой. Этот военный парад, если его чуть отшлифовать, мы сделаем ежегодным. Боже, как же это величественно! Как красиво и как пронзительно патриотично!

Даже я, прожженный циник из будущего, смотрел на этих бравых солдат в зеленых мундирах, на сверкающий лес примкнутых штыков, на молодых, гордых офицеров — и чувствовал, как к горлу подкатывает комок. Сердце переполняла звенящая гордость и абсолютная, железобетонная уверенность: моя держава — самая могущественная в мире. Нам всё по плечу. Любые шведы, турки, любые европейские коалиции обломают зубы об эту стену. И я безумно надеялся, что каждый юнец, стоящий сейчас в толпе, испытывает те же эмоции. Что в них разгорается жгучее желание встать в этот строй, внести свою каплю крови и пота в эту великодержавную мощь.

Ритм барабанов начал стихать. Парад близился к завершению.

А это означало лишь одно: скоро, вот еще проедут пушки, и вся наша процессия должна сняться с мест и проследовать под древние, расписные своды Храма Василия Блаженного. Именно там помазанник Божий, тринадцатилетний отрок, отныне — Император Всероссийский, Белой и Малой Руси, Казанский и Астраханский, Псковский и Новгородский господарь и прочая, прочая, прочая — водрузит на свою голову тяжелую, осыпанную алмазами корону.

Я смотрел на пестрые купола собора и ловил себя на досадливой мысли. Нам бы сейчас храм другой! Исполинский, величественный, из мрамора и золота, чтобы вместил в себя тысяч десять человек — вот это был бы масштаб, достойный рождения Империи! А так, из-за тесноты старинного собора, выходило, что даже мы, первые лица государства, шли на таинство без жен и сыновей.

Что уж говорить о спесивых представителях иностранных делегаций. Они прибыли, хоть и кривили носы, но диктовать условия здесь больше никто не мог. В храм пускали строго по одному человеку от посольства. Я видел их лица. Видел, как бледнеют спесивые британцы и хмурятся французы, зажатые в кольце сверкающих русских штыков.

Они наконец-то поняли. Они приехали в «варварскую Московию», а присутствуют при рождении Империи, которая заставит их всех содрогнуться. Икнется вам, господа хорошие. Ох, как икнется.

Завершали этот грандиозный парад подлинные исполины войны — колоссальные осадные пушки. Их тащили десятки тяжеловозов, взмыленных от натуги. Чудовищные бронзовые левиафаны, чьи жерла зияли черной пустотой, давили своими огромными коваными колесами брусчатку Красной площади так, что дрожь земли отдавалась прямо в наших подошвах. Толпа при виде этих огнедышащих монстров испуганно и восторженно ахнула. Для простого люда и иностранных послов это был абсолютный, подавляющий символ мощи.

Но я смотрел на этих неповоротливых гигантов со снисходительной усмешкой человека, знающего будущее. Я прекрасно понимал, что подобные орудия, несмотря на их пугающую исполинскость, уже безвозвратно уходят в прошлое. Громоздкие, требующие прорвы времени на перезарядку и наводку, они стали динозаврами на поле боя. Да, ненадолго они исчезнут с первых ролей, но только для того, чтобы однажды вернуться в совершенно ином, смертоносном качестве — когда наступит эра нарезных пушечных стволов.

К слову, в глубочайшей тайне, за закрытыми дверями оружейных мануфактур, мы уже вовсю экспериментировали в этом направлении. Если у нас получилось создать и масштабировать станок для нарезки винтовочных стволов, то, увеличив его габариты, мы сможем нарезать и артиллерию. И когда это произойдет, русская армия получит такую невероятную дальность и снайперскую точность огня, что в клочья разорвет всю существующую тактику современного боя. Ни одна крепость Европы не устоит.

Едва последняя, самая массивная пушка тяжело прокатилась мимо нашей трибуны, произошло нечто, от чего у меня в очередной раз радостно екнуло сердце. Не сговариваясь, не ожидая окриков распорядителей, тяжеловесные, облаченные в парчу и бархат бояре и князья одновременно поднялись со своих мест.