Денис Старый – Империя (страница 24)

А еще… эту же бахмутскую соль теперь можно было гнать прямо в покоренный Крым. Да, дилетантам в столице казалось бы, что легальной торговли в разоренном Крыму сейчас нет никакой. Но это было глубочайшим заблуждением.

Наместник государя в Крыму, Михаил Григорьевич Ромодановский, оказался мужиком хватким и прагматичным. Он вполне верно рассудил, что если он на время плотно закроет глаза и притворится слепым, то пользы для истощенного региона и государственной мошны будет несоизмеримо больше.

В результате приморская и морская контрабанда расцвела под его негласным покровительством таким буйным, роскошным цветом, что, как мне кажется, даже если бы мы прямо сейчас стали выстраивать торговлю через неповоротливые государственные приказы со всеми пошлинами, нам бы далеко не сразу удалось достичь таких астрономических объемов товарооборота. Экономика брала свое.

Оставалось только не дать этим двум горячим головам — Булавину и Донцу-Захаржевскому — утопить этот золотой поток в крови. Соль — товар, который в этом времени все еще недешевый, но предельно важный для выживания.

Впрочем, само это обстоятельство — повсеместное процветание контрабанды — меня, человека государственного, несколько удручало. Я из тех людей, которые, даже вопреки сиюминутному здравому смыслу, убеждены в одном: если действие какого-то чиновника или купца пусть даже и идет на пользу державе, но при этом он цинично попирает Закон, то ситуацию нужно ломать. Потому что по его примеру, почувствовав безнаказанность, многие перестанут прислушиваться к букве закона. И тогда может случиться непоправимое — империя рухнет в хаос коррупции и беззакония. Человека нужно заставлять следовать закону. Жестко.

Однако здесь, на южных рубежах, выходила суровая историческая коллизия. Если прямо сейчас начать действовать строго по букве закона, перекрыв кислород теневой торговле, то мы вообще не получим никаких дивидендов от нашего прорыва к Черному морю.

Сейчас, когда наши порты еще только строились, в море выходили не какие-то одинокие рыбацкие лоханки, а тяжелые, груженые товаром греческие и армянские кочи, ну или как называются их корабли.

Жаль, конечно, что русских купцов в этом рискованном деле пока не было видно. Эти опытные контрабандисты шли прямиком на Синоп или Трапезунд. Даже не заходя в порты, они вставали на рейде и ждали, когда под покровом ночи к ним подойдут турки или их же ушлые соплеменники, промышляющие на османской территории. Шла стремительная разгрузка и погрузка.

Шли торговые отношения. Звенело золото. Да, пусть эти отношения пока были абсолютно незаконными. Но придет время, и закон встанет здесь твердой ногой.

Так что вопрос с бахмутской солью был отнюдь не праздным. Теперь, когда степь свободна, эту соль можно было гнать огромными партиями даже в саму Османскую империю, в Картли или Кахетию. Да хоть на край света! Особенно, если учесть, что этой соли под Бахмутом действительно были бездонные горы.

— Бахмутский городок — это исконно земли Войска Донского! — уже в который раз, я сбился со счета, упрямо, словно бык, твердил свое Кондратий Булавин.

— Так и сиди в нем. А я соль варить стану вокруг, — не уступал Григорий Донец.

Я смотрел на него и вспоминал историю. Я знал про его будущее кровавое восстание. Знал о некрасовцах, которые тоже примут участие в его бунте, а потом, спасаясь от виселицы, станут предателями России и на протяжении долгих веков будут служить турецкому султану, воюя против Российской империи. Так что никакого особого пиетета перед этим человеком, который даже в народной памяти остался далеко не светлым и пушистым героем, у меня не было.

Это же про него в народе родилась страшная поговорка, означающая внезапную смерть: «Кондратий хватил». А вот о Стеньке Разине, к слову, народная молва говорила с куда большим уважением и тоской.

— Всё. Мне это надоело, — резко, как топором отрубил я, прерывая их нескончаемый, лающий спор.

Я медленно обвел взглядом закопченную избу.

— Послушал я вас, господа хорошие. И понял одну простую вещь: Державе нашей нужно забирать бахмутские солеварни себе в казну. Под государственную руку. Иначе между вами здесь скоро кровь рекой прольется.

Оба спорщика, которые только что с упоением выплескивали свою злобу и низменные эмоции друг на друга, вдруг осеклись. Они синхронно, с вытаращенными от изумления и ярости глазами, медленно повернулись в мою сторону.

— Ну а как вы прикажете мне поступать, господа полковники? — я криво, холодно усмехнулся.

Но на душе мне было отнюдь не до смеха. Я прекрасно помнил из учебников: в моей реальности поводом — или, как минимум, одной из главных причин — страшного бунта Кондратия Булавина стал именно отказ казаков выдавать беглых рекрутов, массово стекавшихся на Дон за вольницей. Москва требовала или вернуть людей, или компенсировать казне колоссальные расходы. Но детонатором, искрой, взорвавшей бочку с порохом, стала именно соль. Ценнейший стратегический ресурс этого времени. И именно Кондратий Афанасьевич Булавин, сотник бахмутский, громче всех кричал тогда против власти Петра Алексеевича, защищая свои соляные доходы.

— Так… не можно, — угрожающе, по-медвежьи прорычал Булавин, тяжело упираясь пудовыми кулаками в стол.

— А ты не рыкай на меня, сотник, — мой голос лязгнул металлом. — Я здесь в своем полном и неоспоримом праве. Праве, которым меня наделил сам Государь. Тот самый Государь, коему ты, Кондратий, как и всё Войско Донское, не так давно присягали и крест святой целовали.

Я говорил медленно, раздельно, при этом недвусмысленно, на виду у всех, положив ладонь на массивный эфес своей тяжелой шпаги. Спускать такое отношение к себе, к представителю царской власти, было нельзя категорически. Даже если я преследовал исключительно тонкие дипломатические цели, прощать открытую борзость смертельно опасно.

— А то — что⁈ — рявкнул Булавин, глаза его налились дурной кровью. Он явно и бесповоротно переходил красную черту.

Он начал медленно, тяжело вставать с дубовой лавки, намереваясь всей своей огромной тушей нависнуть надо мной и задавить авторитетом.

Но я оказался быстрее. Намного легче и стремительнее, чем этот неповоротливый степной медведь. Я вскочил на ноги, молниеносно выбросил правую руку вперед и стальной хваткой обхватил немалого размера бритый череп казака.

Резкий рывок вниз.

— Бам!

Глухой, страшный удар лобной кости Булавина о толстую дубовую столешницу эхом разнесся по избе. Посуда жалобно звякнула.

Из сломанного носа сотника тут же обильно, толчками, хлынула густая темная кровь, заливая бороду и стол. Булавин, мгновенно потерявшись в пространстве от болевого шока, закатил глаза, пошатнулся и чуть было не рухнул кулём на грязный пол.

В последнюю секунду его брезгливо, но крепко подхватил под мышки Григорий Донец-Захаржевский.

Изюмский полковник аккуратно усадил обмякшего конкурента обратно на лавку и медленно поднял на меня взгляд.

— Ты с чего так круто-то, боярин? — не столько испуганно, сколько с явной, холодной опаской спросил он, глядя, как я спокойно вытираю испачканные в крови Булавина пальцы о белоснежный платок.

Белоснежный платок у казака! Нонсенс.

— Со мной так разговаривать нельзя. Никому, — я медленно, брезгливо вытирал испачканные в крови Булавина пальцы о белоснежный голландский платок, не сводя тяжелого взгляда с изюмского полковника. — И ты, Григорий Ерофеевич, как человек чести и присяги, подтвердишь: этот степной медведь вздумал лаяться на меня. Обзывал меня и самого Государя всякими похабными, воровскими словами. Понял ли ты меня, полковник?

Я сделал короткую, ледяную паузу, позволяя смыслу моих слов проникнуть в хитроумный мозг Донца-Захаржевского.

— Подтвердишь — и быть тебе тогда главным слободским атаманом. Единоличным. Я напишу нужные слова Государю и боярам в Москву. Выведу тебя из-под черкасской руки.

Кнут и пряник — извечные антагонисты управления, но они всегда вынуждены ходить в паре. Одной лишь жестокостью и запугиванием людей можно добиться куда меньшего, чем если, помимо животного страха, давать им еще и что-то сладкое пожевать. Власть, земли, монополию.

— Как скажешь, генерал, — медленно, обдумывая каждое слово и уже прикидывая барыши, кивнул полковник. Глаза его алчно блеснули.

Я коротко кивнул в ответ и тут же, резко развернувшись, вышел за тяжелую дубовую дверь сеней.

Там я сразу встретился взглядом со своим сотником Глебом. Опытный рубака, он наверняка уже понял по интонациям, что именно происходит внутри, и ждал приказа. Звонкий, костяной удар буйной головы Булавина о дубовый стол был прекрасно слышен и через толстые доски закрытых дверей.

— «Желтый цвет», — коротко, вполголоса бросил я Глебу, немедленно возвращаясь и закрывая за собой дверь в переговорную.

Этот пароль из нашего нового тактического лексикона означал высшую степень боевой готовности. Еще не бой, но подготовка к нему. Мои стрелки должны были мгновенно, без шума и пыли, взять под полный контроль все ключевые точки бахмутского острога. Заблокировать казармы, перекрыть ворота, навести жерла легких пушек на майдан. И провести ряд других жестких мероприятий, которые в ту же секунду поставили бы потенциального противника — бахмутских казаков — в катастрофически неловкое положение, заставив их либо безропотно подчиниться, либо безнадежно и кроваво умереть.