Денис Старый – Империя (страница 18)

Оставив Азамбека выполнять приказ, я развернул коня и отправился в свое расположение.

Тут, на небольшом возвышении, уже был спешно разбит мой походный шатер и организованы коновязи для офицерских лошадей. Два томительных, долгих часа мы ждали, вглядываясь в горизонт, и ничего не происходило. Степь словно вымерла.

И только после этого из зажатого стойбища наконец-то медленно, настороженно вышел отряд примерно в сотню всадников. Как потом стало известно, хитрый Азамбек всё же решил оставить полсотни своих самых верных воинов внутри кочевья. Пусть этих сил было и ничтожно мало для обороны, но хотя бы центр стойбища и те богатые шатры, которые он уже мысленно прибрал к рукам, эти нукеры смогли бы временно охранять от мародеров.

Я смотрел на подъезжающих ногайцев и думал: прямо сейчас, в грядущем бою, мы будем безжалостно убивать отцов и братьев тех самых людей, которые остались там, в юртах. Получится ли после такой бойни сохранить хоть какую-то искреннюю лояльность этого народа к новой власти? Большой, кровавый вопрос.

Примерно через два часа томительного ожидания из степи вернулись разъезды, и мне действительно доложили, что один большой конный отряд неприятеля, почему-то разделенный на две части, скрытно накапливается примерно в пяти верстах от наших позиций.

Был ли он теперь способен внезапно, как снег на голову, на нас напасть? Точно нет.

С одной стороны, мы и сами не вели себя беспечно, как зеленые новички: во все стороны на многие версты уже были раскинуты конные дозоры. С другой стороны, мы еще и грамотно перекрыли секретами все мало-мальски наезженные степные шляхи и тропы.

Ну, и с третьей стороны — тут же голая, ровная степь! Если бы многотысячный вражеский отряд даже просто вышел на рысь, подняв тучи пыли, то мы бы его визуально определили более чем за три версты. И тогда, учитывая высокую огневую мощь и мобильность моих полков, мы бы без труда успели перестроиться, развернуть пушки и начать методично, свинцом и картечью, перемалывать врага еще на подходе.

— Азамбек! — подозвал я новоявленного союзника. — Пошли кого-нибудь из своих людей, чтобы они немедленно передали мои личные требования тем умникам, которые сейчас трусливо скрываются за вон теми холмами, — я властно, небрежно махнул рукой в сторону горизонта. — Скажи им так: мои условия просты. Они безоговорочно признают моего сына законным ханом, складывают оружие — и я пальцем не трогаю их семьи и стада. В противном случае, все те ногайцы, которые поднимут на нас саблю и выживут в этой мясорубке, отправятся в кандалах далеко на ледяной восток, на самую окраину нашей бескрайней державы. И будут до конца своих дней гнить в рудниках, вдали от своих вольных кочевий!

Парламентеры Азамбека тотчас сорвались с места и поскакали к холмам.

— Ваше превосходительство! Дозвольте слово! Еще один отряд обнаружили! — хрипло сообщил мне через некоторое время запыхавшийся Глеб.

Он подскакал как раз в тот момент, когда я провожал в подзорную трубу напряженным взглядом трех ногайцев-переговорщиков, превратившихся в точки на горизонте.

— Не тяни собаку за причинное место! Докладывай толком! — резко потребовал я, предчувствуя неладное.

— По всему видать, турки пожаловали, мин херц. Пехота и конница. Более тысячи штыков и сабель будет, — недоуменно, разводя руками, пожал широкими плечами Глеб. — Идут строем от побережья. Зачем они здесь? Разве их паши не понимают, что таким малым числом нас в чистом поле вовек не одолеть?

— А что им еще, скажи на милость, остается делать? — мрачно усмехнулся я, складывая трубу. — В той прибрежной крепостце, из которой они явно выступили, с провиантом совсем беда. Еды там на донышке. А если мы сейчас возьмем и разорим это ногайское стойбище — их последнюю продовольственную базу, то где, спрашивается, эти гордые янычары будут покупать мясо для себя и сено для своих лошадей? Нигде. И тогда им, даже без всякой правильной осады, опухая от голода, придется с позором сдавать нам крепость и ключи. Вот они и вышли в поле. Умирать.

Похоже нам предстоит прямо сейчас вновь показывать Степи, что Лес пришел в эти места и уходить не собирается.

Глава 9

Кубань.

21 марта 1685 года.

Мои парламентеры не вернулись. Точнее, вернулся лишь один из них — его лошадь приволокла окровавленное тело, привязанное к седлу. Гордость и отчаяние перевесили в степняках здравый смысл. Что ж, они сделали свой выбор.

— Трубите сбор, — спокойно, не повышая голоса, приказал я. — Пехотному полку строиться в линии каре поротно, шахматно. Впереди винтовальники.

Степь, еще минуту назад казавшаяся сонной, мгновенно взорвалась грохотом барабанов, криками командиров, топотом копыт. Моя военная машина, отлаженная годами жестокой муштры, приходила в движение.

Турки ударили первыми. У меня даже складывалось впечатление, что тот турецкий отряд перехватил управление и командование. Их тысячный отряд, состоявший из изголодавшихся, отчаявшихся пехотинцев и небольшой горстки сипахов, двинулся на наш левый фланг с обреченной решимостью самоубийц. Им нужна была еда стойбища, и они шли за ней прямо в пасть смерти.

А еще… уже доносили, что муллы в Стамбуле и других городах, как главный рупор пропаганды Османской империи, кричит на всех улицах крупных городов, что главный враг теперь уже не Австрия и не Священная Лига, а мы, русские. Так что турки решили показать, как будут они сражаться и побеждать в вот-вот начинающейся войне? Удачи…

Я наблюдал за их маршем в подзорную трубу с холодным, отстраненным расчетом. Красиво идут. Ровно. Но против линейной тактики и современной артиллерии одной храбрости мало.

— Подпустить на двести шагов, — передал я приказ по цепи.

Можно было уже бить. Штуцерники-винтовальники уже могли стрелять. Но не нужно. Пусть огонь окажется более концентрированным, прицельным.

Когда надсадные крики турецких командиров стали отчетливо слышны, наши винтовки рявкнули в один голос. Степь заволокло густым, сизым дымом от сгоревшего пороха. Свинцовые пули ударили в плотный строй янычар, как невидимая коса в спелую пшеницу. Первые ряды просто сдуло кровавым ураганом.

Как же не хватало пушек! Я взял с собой только пять тачанок. Были у нас и гранатометы, но мало.

Ударила казачья пехота — три шеренги, слитный залп, шаг назад, перезарядка. Сухая, механическая работа смерти. Турецкий отряд дрогнул, смешался, начал огрызаться редкими, неприцельными выстрелами, но их участь была уже предрешена. Они истекали кровью, не в силах даже подойти на дистанцию штыкового удара.

Но главный удар готовился с другой стороны.

— Казакам по коням! — закричал я.

Они теперь нужны не как линейная пехота. Да и признаться, то могли бы лучше сработать. Но в роли кавалеристов я жду от них больше.

— Бах! Бах! — продолжали работать штуцер, расчищая пространство перед нашим построением.

Тут же стали выходить и медленно, по ритмы барабанного боя, стали выходить пять каре по двести солдат и офицеров.

Нагайцы, наверняка посчитав, что перед ними легкая цель, ринулись в атаку. Передовые каре остановились. Прозвучали выстрелы стрелков из винтовок. Уже на расстоянии в пятьсот шагов лавина степных воинов недосчиталась десятков своих бойцов. Одни были сражены пулями, иные упали, не успевая свернуть в сторону от заваливающего коня или вылетающего из седла всадника.

Ногайцы приближались. Но никакого волнения у меня, внимательно следящего за происходящим с вершины небольшого холма не было. Я знал, что произойдет дальше. Мне сверху было видно, как готовится очередной сюрприз для степняков, совершивших преступление против моего родича, против меня. Ибо имя мое и справедливая месть не остановила Исмаил-бея. А ведь он должен был знать, что такое, как убийство тестя, предательство моего Отечества, я не прощу.

Каре остановились. Солдаты ощетинились штыками. Но внутри построений уже было все готово к встрече гостей. Бойцы установили гранатометы. И…

— Бух! Бух! — гулко прозвучали отлеты.

Гранатометы, которые так и назывались, хотя больше внешне стали напоминать минометы из-за увеличенного диаметра ствола-трубы, выплюнули боеприпасы. Эта конструкция позволяла закидывать гранаты до двухсот метров.

— Бах! Бах! — частью в воздухе, но другие уже успели упасть, разрывались боеприпасы, исполненные по принципу шрапнели.

Сразу двадцать гранатометов разрядились и почти сразу же вновь были заряжены.

Каждая граната образовывала целую, пусть и небольшую плешь в толпе наседающих нагайцев. Стреляли уже все каре, как гладкостволами, так и штуцеры бухали, гранатометы. Враг терял критически много людей, но пока не мог сообразить, что уже проиграл.

И вот мелко задрожала земля. Шла в атаку наша конница.

Зрелище было первобытным, завораживающим и страшным. Туча пыли, блеск тысяч сабель, оскаленные морды коней. Они шли в атаку так, как делали это их предки сотни лет назад. Как русская рать на Куликовом поле.

Нагаи дрогнули.

— Готовсь! — разнесся над травой раскатистый бас командира стрелков.

Его подхватили офицеры со всех каре.

Моя тысяча отборных стрелков, они спешили стрелять, убить еще хоть кого. Словно бы сейчас не сражались, а соревновались в том, кому по итогу боя больше достанется трофеев. Ведь кто сделал решающий вклад, тому при дележке и коэффициент в доле от добычи больше.