Денис Старый – Империя (страница 17)

Вскоре кочевники подъехали ближе, и я смог разглядеть их лица.

Я с немалым удивлением отметил про себя, что нас выехали встречать вовсе не местные беи или беки. И даже не какая-либо ногайская знать в шелках и серебре. Судя по потертым кожаным доспехам и простому, рабочему оружию, это были обычные воины. Возможно, десятники или сотники, но точно не представители местной элиты, имеющие право говорить от имени всего стойбища.

Нас решили оскорбить? Или элита уже сбежала?

— Что нужно вам здесь? — спокойно, без тени страха спросил относительно молодой кочевник. Причем спросил он это на чистом русском языке, с едва заметным степным акцентом. — Я могу дать вам это.

— Ты говоришь на моем языке? — слегка прищурившись, спросил я его уже на ногайском, всем своим видом демонстрируя, что мы тоже не лыком шиты и готовы к сюрпризам.

Мы с моей женой Анной в свое время немного учили ногайский язык. Так, буквально сотню-другую самых ходовых фраз, чтобы иметь возможность вежливо приветствовать гостей, донести какую-то простую бытовую мысль или отдать короткий приказ слугам. Вряд ли этих знаний хватило бы, чтобы свободно говорить на нем в быту или вести философские споры. Однако я всегда придерживался того правила, что языки потенциальных союзников — и тем более врагов — знать жизненно необходимо. И так как в своей прошлой жизни я немного знал татарский, то здесь решил сделать упор на этот диалект, чтобы при случае иметь возможность говорить с крымцами и ногайцами на их родном наречии.

В дипломатии такой ход сразу же ставит любые переговоры совершенно в другой ракурс. Это особый, тонкий знак уважения. Как будто бы я с одной стороны почтительно поклонился степняку в пояс (чего я, как представитель русского государя, разумеется, никогда бы не стал делать физически), но с другой — проявил должное уважение по отношению к тем людям, кто еще считает себя непобежденным.

— Да, я немного говорю на твоем языке, бей, так как был рядом с тобой в долгих европейских походах, — учтиво склонив голову, сказал этот молодой парень.

Я еще раз, предельно внимательно уставился на него, пытаясь рассмотреть под скуфьей знакомые черты. Нет, совершенно не помню такого лица в своем лагере.

Но, с другой стороны, конный ногайский отряд всегда держался особняком, несколько в стороне от основных армейских сил во всех тех военных операциях, в которых ногайцы принимали участие рядом с нашими полками. Так что я мог знать в лицо разве что сотню личных нукеров Исмаил-бея да высших командиров ногайского отряда, но кого-то по чину ниже сотника или десятника — вряд ли. Слишком много лиц мелькало перед глазами на той войне.

— Меня зовут Азамбек, — представился кочевник. — Если дальше ты позволишь, Егор-бей, то я буду говорить на своем родном языке. Так как на твоем я могу случайно, по скудоумию, неправильно выразиться и тем самым смертельно обидеть тебя, — говорил парень не по годам веско и весьма учтиво.

Я бы даже сказал, что в этом простом с виду воине где-то глубоко внутри был скрыт очень неплохой, врожденный дипломат. По крайней мере, в лучших, изворотливых традициях восточного направления.

— Хорошо. У нас есть толмач, — кивнул я. — И ты прямо сейчас, Азамбек, должен рассказать мне прежде всего о том, почему вы так подло предали свое слово и зверски убили моего тестя, отца жены моей и деда сына моего? Почему вы вырезали людей, которые были до конца преданы России и русскому царю Петру Алексеевичу? — ледяным тоном спросил я.

На самом деле, по своей сути, это не был вопрос, требующий ответа. Можно было бесконечно долго рассуждать на тему «почему и как». Мои слова были скорее жесткой, ультимативной претензией, явным и неоспоримым оправданием того факта, почему именно мы сейчас находимся здесь, с оружием в руках. И почему мы будем безжалостно совершать те кровавые действия, которые я уже детально распланировал в своей голове.

— Мне нечего тебе на это сказать, Егор-бей, — ничуть не смутившись, прямо посмотрел мне в глаза Азамбек. — Меня не было рядом в шатре, когда убивали хана. И, может быть, я повел себя трусливо в том, что потом не встал с саблей на его защиту уже после смерти правителя. Но всё произошло слишком быстро… И, как мне кажется, в этом частью даже и ты виноват, бей. Разве не ты сам в походах научил Исмаила так быстро и беспощадно действовать против врагов? Он оказался слишком хорошим и прилежным учеником, — весьма откровенно, со множеством пусть непрямых, но явных и дерзких признаний, сказал ногаец.

Я усмехнулся одними губами. Юнец был остер на язык.

— Я правильно понимаю, что сейчас ты принимаешь мою сторону и признаешь меня ханом над вами? — решительно и неожиданно даже для самого себя в лоб спросил я, ломая его дипломатическую игру.

— Тебя? Нет. Тебя я ханом не признаю, — как-то странно, мне даже показалось, что весело и с облегчением, ответил этот наглый ногаец.

И тут до меня дошло.

— Ты… ты признаешь моего сына ногайским ханом⁈ — пораженно выдохнул я.

— Да. И не только я один, — серьезно кивнул Азамбек. — Мы ждали тебя, Егор-бей. Самим нам с Исмаилом не справиться, у него сила и верные нукеры. И я даже больше тебе скажу в знак моей верности: прямо сейчас из высокой степи на вас смотрят чужие глаза. Глаза, которые могут ударить со спины. Это глаза тех самых казаков, которые тайно прибежали к нам, чтобы предать тебя. Разберешься с этим сам. Одного такого беглого казака, лазутчика, я только что лично пленил и связал. Забирай.

Азамбек сделал едва заметный жест рукой, и один из его сопровождающих вышвырнул из седла на пыльную траву связанного по рукам и ногам человека в характерном донском зипуне.

Этот парень Азамбек определенно был не промах! Он же своими расчетливыми поступками, выдачей пленника и правильными словами прямо сейчас, на моих глазах, уверенно рекомендовал и вписывал себя в будущую ногайскую элиту!

Что ж, так тому и быть. Мне нужны здесь свои люди. Такие молодые, дерзкие, умные… Очень уж точно этот степняк определил текущий политический момент. Он почувствовал тот свой, возможно, единственный в жизни шанс серьезно возвыситься и вовремя принять нужную сторону. Сторону, которая к тому же была еще и столь соблазнительна тем, что это была сторона Сильного.

Я незамедлительно отправил от себя верного Глеба с десятком лучших разведчиков, чтобы он лично проверил слова перебежчика и выяснил, действительно ли существует реальная опасность того, что ударный ногайский отряд налетит на нас со спины из высокой травы. Ну, а то, что большинство способных держать оружие воинов уже тайно ушло из обложенного нами стойбища, было понятно и без докладов — муравейник подозрительно опустел.

— Сколько у тебя людей, которые прямо сейчас безоговорочно поддержат меня? — жестко спросил я у Азамбека.

— Чуть менее полутора сотен сабель, бей, — с явным сожалением и заминкой ответил он.

Да, маловато будет. Каждая ногайская орда — это примерно сорок-пятьдесят тысяч человек общего населения. И каждая из них, если припрет, может легко выставить в поле до трех, а то и чуть больше тысяч опытных конных воинов. А мы сейчас стояли как раз напротив главного стойбища одной из таких крупных орд.

И стоило бы еще кое в чем срочно разобраться.

— Тот конный отряд, который собирается на нас внезапно напасть… сколько их там? — быстро, рублеными фразами выспрашивал я ногайца, по сути, прямо сейчас принимая у него суровый экзамен на благонадежность и ценность как информатора.

— Из двух орд собрали… Шесть тысяч сто сабель, бей, — тут же, не задумываясь, выдал мне точную цифру Азамбек.

Я криво усмехнулся. Безумству храбрых поем мы песню… Таким числом в открытой степи нападать на мой корпус, который насчитывал чуть более семнадцати тысяч человек, да еще и вооруженных передовым огнебоем так, как степным ногайцам и во сне не снилось? Это действительно было форменное безумие.

Ну, или это был акт крайнего отчаяния — слепой шаг с единственной надеждой на фактор внезапности. И надо признать: если бы мы действительно, расслабившись, были не готовы к такой вероломной атаке в спину, то некоторые, весьма кровавые для нас шансы у ногайцев всё же были бы.

— Выводи всех своих верных людей из стойбища. И ты лично, со своими нукерами, примешь участие в том сражении, которое здесь скоро произойдет на нашей стороне. И только пролив кровь своих бывших братьев, ты делом подтвердишь свою верность моему сыну. А потом — публично поклянешься в этом на священном Коране в присутствии муллы, — стальным тоном отрезал я.

Да, в моем походном отряде, при обозе, неотлучно находилось два муллы. Этих уважаемых, лояльных людей я заранее, так сказать, «выписал» и привез с собой из покоренного Крыма, потому как под корень уничтожать ногайцев, вырезая их до последнего младенца, я не собирался. Но привести этот дикий, гордый народ в полное, безоговорочное повиновение русскому царю я был обязан. Любой ценой.

Клятва, данная «неверному», такому гяуру, как я, даже если при этом она будет торжественно произнесена на Коране, при определенных, выгодных степнякам обстоятельствах может быть легко нарушена и забыта. Но если клясться не только мне, но еще и единоверцу, уважаемому духовному лицу… То только вконец презирающий волю Аллаха безумец может позволить себе такое несмываемое кощунство и клятвопреступление.