Денис Старый – Империя (страница 15)

Я замолчал, откинулся на спинку резного деревянного стула и принялся внимательно изучать реакцию Акулова в неверном свете свечей.

Атаман не был особо удивлен моими жесткими словами. Я был уверен, что этот прожженный степной волк прекрасно понимает, каковы мои истинные приоритеты, — я ведь и раньше не раз намекал ему об этом. А несколько тайных операций, которые были хладнокровно проведены моими людьми, в том числе и в отношении самого Акулова (исключительно для того, чтобы окончательно понять, чью же именно сторону он выбрал, ибо у меня оставались некоторые сомнения), должны были навсегда развеять все его иллюзии насчет нерушимости нашей дружбы и святости военного братства. Оно есть, это братство. Несомненно. Но ровно до тех пор, пока мы с ним находимся по одну сторону баррикад.

Худо-бедно, но историю я знал, и это знание будущего мне сейчас невероятно помогало. Вот я сижу в Черкасске, пью вино с атаманом… А ведь именно этот город в той, другой, известной мне реальности стал кровавым центром злого, беспощадного восстания Кондратия Булавина. И этот самый Кондратий, к слову, уже успел дорасти здесь до старшины.

Вчера вечером, гуляя с казаками, я даже успел с ним по-братски пообниматься. Такой еще молодой, горячий и озорной этот самый Булавин! Когда я, желая заработать дешевую популярность и авторитет среди казачества, проникновенно затянул песню из своего далекого будущего — «Не для меня придет весна…» — суровые, рубленные в боях мужики рыдали, как малые дети, утирая слезы грубыми рукавами.

И в тот момент мне было физически сложно осознавать, что часть из этих самых людей, с которыми я сейчас пью из одной чарки, в другой ветке реальности пошла против России, против государя Петра Алексеевича. Что именно они устроили такую кровавую заварушку, которая едва не поставила русскую державу на край бездонной пропасти.

Пришлось мысленно успокаивать и убеждать себя тем, что, во-первых, здешний Петр уже несколько иной, и, смею надеяться, нам удастся изящно обойти многие исторические подводные камни, на которые государь в иной реальности уверенно, с размаху шагал.

Ну, и играл роль тот факт, что донские земли пока еще не наводнило то огромное множество беглых, озлобленных рекрутов с оружием в руках, как это было в настоящей истории, когда из петровской армии бежали целыми отрядами. Это делало нынешних казаков чуть более сытыми, спокойными и менее придирчивыми по отношению к центральной московской власти.

Так что пока я этих людей ни в чем не винил. Однако среди ближайшего окружения Акулова уже крутилось несколько моих незаметных людей. Они действовали, на первый взгляд, сами по себе, но тайные доклады моему безопаснику Игнатию уже регулярно поступали. Правда, пока всё это были «детские» разговоры: кто что сказал спьяну, кто на кого косо посмотрел. Впрочем, даже такие, казалось бы, наивные, бытовые обиды, если они звучат из уст влиятельных казаков, однажды могут перерасти в серьезнейшую государственную проблему.

— Ты мне сейчас нужен для другого. Чтобы с ногайцами разобраться, — наконец сменил я тему, возвращаясь к насущным делам.

— Не хочется мне с ними ссоры затевать, Егор Иванович, — медленно, поглаживая ус, отозвался атаман. — Но с запорожцами ссоры хочется еще меньше.

— Ты хоть думай, товарищ мой, что ты вслух говоришь! — жестко оборвал я его. — Подозрений государевых еще больших на свою голову хочешь? Разве ты слепой и не видишь, что Россия сейчас прочно становится на ноги? Требовать от трона чего-то большего, чем имеете, вы не сможете. Вам попросту не дадут. И уж тем более не получите былой полной вольницы. Упорствовать в этом — верный путь к большой войне с нами.

— Доведаю я о том. Не слепой, — мрачно усмехнулся Акулов, тяжело глядя на меня. — А еще разве же не вижу я, как калмыки вдруг стали плотно кочевать прямо рядом с землями донских казаков? Противовес нам желаете учинить, Егор Иванович? За горло нас взять хотите? Знаем мы ваши столичные хитрости: уйдем из повиновения — так вы тотчас эту степную орду на нас и натравите?

Акулов говорил эти умные, стратегически выверенные слова явно с чужого голоса. Сам бы не додумался. Кто-то грамотно вкладывал ему в уши нужные мысли.

— Раз всё так ясно понимаешь, то и обижаться тебе не на что, атаман, — спокойно, не отводя взгляда, парировал я. — Ученые люди в Европах называют это мудреным словом «Реалполитик». Обстоятельства вокруг нас всегда жестоки и крайне недружественны. Но это совершенно не означает, что из-за них мы с тобой должны становиться врагами.

Наш тяжелый, откровенный разговор остался за закрытыми дверями. А на следующее утро, как и было условлено, состоялся большой казачий Круг.

По своему извечному обыкновению, казаки на площади шумели, спорили и яростно бурлили, как вода в весеннем котле. Но даже сквозь этот гвалт было отчетливо видно, что веское слово Акулова играет здесь решающую роль. Как ни крути, а он стал едва ли не самым богатым человеком на этих обширных землях. И, что еще важнее, стал он таким сказочно богатым именно благодаря России и тем победоносным походам, в которых участвовал под моими знаменами.

Казаки привезли несметное множество добычи сперва из взятого Крыма, а потом и из богатой, сытой Австрии. К слову, лучше и чище их самих в Европе надменных австрийцев стригли и грабили только перешедшие на нашу сторону стремительные отряды крымских татар. Так что звенеть золотом в карманах донцам пока нравилось куда больше, чем бунтовать.

Между прочим, эти самые перешедшие на нашу сторону татарские отряды сейчас находились в Крыму. И, учитывая то, что за время европейской кампании они целиком и полностью, по самые локти, завязли в крови и теперь были намертво, круговой порукой повязаны в отношениях с нами, можно было смело рассчитывать на то, что какая-то часть крымского общества будет готова даже с оружием в руках защищать государственные интересы России как внутри самого полуострова, так и во всем Черноморье. Им попросту некуда было деваться: свои же не простят.

А еще через три дня мы выступили в поход.

К этому времени мои опытные лазутчики, хоть и потеряв в степи с десяток верных людей убитыми и пленными, всё же смогли точно вычислить главное, хорошо укрепленное стойбище Союза ногайских орд. И находилось оно неподалеку от одной еще пока не взятой нами турецкой крепости, на Кубани.

Не взята она была скорее по халатности и недосмотру нашего командования: эта цитадель практически полностью лишилась подвоза провианта и свежих боеприпасов с моря и представлялась мне достаточно легкой, простой добычей, которая рано или поздно сама упала бы нам в руки, словно перезревший плод.

Вести из степи были страшными. Всех тех знатных людей, которые были так или иначе связаны с моим тестем, вырезали под корень. Жестоко, по-восточному изощренно. И законного наследника убили — получается, сводного брата моей жены. Погибли и многие из тех преданных мурз, кто совсем недавно бок о бок, рука об руку рубился вместе с нами в далекой Австрии.

А возглавил взбунтовавшиеся ногайские орды тоже весьма известный мне человек. Человек, в котором я вовремя не рассмотрел ядовитую змею.

Это был Исмаил-бей.

Он, вернувшись из европейского похода с немалыми богатствами (которое я же сам, по доброте душевной, и позволил ему награбить у вдребезги разбитых турок!), вдруг стал вести себя крайне дерзко и агрессивно. И в какой-то момент, подло, во время мирного гостевого приема у провозгласившего себя ханом всех ногаев моего тестя, Исмаил хладнокровно убил его. А потом его нукеры учинили кровавую резню среди всех родственников и верных приближенных погибшего хана.

Почему он так поступил? Почему вот только недавно он храбро воевал вместе с нами, получал награды из моих рук, а теперь поднял бунт против нас?

Да потому что Исмаил-бей оказался весьма неглупым, расчетливым и невероятно амбициозным человеком. Он прекрасно понял, что былой безграничной ногайской вольнице стремительно приходит конец. Приходит неумолимо, как зима. И что теперь, если степняки хоть немного посмотрят в другую сторону — не туда, куда властно указывает русский государь — то ногайских орд просто не станет. Мы их сотрем в пыль.

А пока, видимо, у Исмаила были еще некие предпосылки и призрачные надежды на то, что битые турки смогут хоть немного оправиться от тяжелейшей войны с европейскими христианами и вновь мощно ударят по южным рубежам России. Да еще и Крым, глядишь, восстанет. А там и донские казаки, вон, недовольно бунтуют, грозя полыхнуть новым Разиным. В такой мутной воде Исмаил-бей надеялся, что ногайцы смогут действительно стать большим, полноценным и независимым ханством.

А может, честолюбивый Исмаил и вовсе решил занять пустующее место крымского хана? Такое высокое назначение (а это было бы ничем иным, как прямым назначением из Стамбула, если бы туркам чудом удалось реализовать свои очевидные реваншистские планы) наверняка окончательно вскружило голову молодому, решительному и алчному бею.

Нужно было мне тогда, в Австрии, обратить свое предельно пристальное внимание на то, как высокомерно он кривится от любого моего прямого приказа.

Да, Исмаил всё исполнял, но его смуглое лицо всегда явно выражало крайнее недовольство тем фактом, что ему, степному аристократу, вообще смеют указывать какие-то гяуры. Но я тогда все эти тревожные звоночки беспечно списывал на горячую спесь молодого военачальника, которого покойный хан официально поставил лишь пятым в линии престолонаследия.