Денис Старый – Аудит империи (страница 27)

Старик стоял на коленях. Острое лезвие ножа уже пропороло кожу на его шее, выпустив первую рубиновую каплю крови. Одно резкое движение кисти — и сонная артерия будет перерезана.

Но Толстой словно бы вообще не терял силы духа. Он держал спину ровно, всем своим видом показывая, что прожил яркую жизнь и оставил глубокий след в истории. Не успел он сделать лишь одного — не смог ввести в России правление «мудрецов». Совет, который, как он искренне считал, был способен стать самым честным и справедливым правительством. И в котором он, разумеется, видел себя на первых ролях. Петр Андреевич не собирался доставлять удовольствие своему бывшему ученику и умирать, моля о пощаде.

— Так куда ты шёл? — сухо переспросил Ушаков, чуть надавив лезвием.

Да, внутри все кипело у Андрея Ивановича. Мало кто знал, да никто по сути, кроме как Толстой, кто именно сделал все, чтобы был подписан приговор сыну Петра. Кто очернял Алексея, подсовывал ему нужных «болтунов». Зачем? Так вот за этим, чтобы в России не было четкого престолонаследия. И Толстой об этом знает, так как считал, что цели у них с Ушаковым одни — создать систему правления «мудрецов».

— Я собирался лишь отойти от Петербурга подальше, — дыхание старика клубилось паром. — А потом вывернуть на тракт и отправиться через Польшу в Священную Римскую Империю. Так что я, может, и предал государя… Но уж точно не вознамерился переметнуться к врагам России.

— А почему… — начал было задавать следующий вопрос Ушаков.

И тут же осекся. Внезапно он словил себя на мысли, что неосознанно тянет время. Что почему-то не решается сделать то самое, давно заученное и выверенное движение, чтобы закончить с этим делом и спешно отправиться во дворец на доклад к Петру Алексеевичу.

Хватит оттягивать неминуемое.

Словно скальпель в руках хладнокровного опытного хирурга, нож Ушакова без надрыва и особого усилия, одним коротким скользящим рывком сделал глубокий порез точно в нужном месте.

Темно-бордовая, густая кровь толчками стала выплескиваться из разорванной вены, заливая воротник кафтана. Толстой судорожно дернулся, инстинктивно прижал правую руку к горлу, пытаясь перекрыть выход уходящим жизненным силам. Но это было абсолютно бесполезно. Кровь хлестала сквозь его дрожащие старческие пальцы, падая на истоптанный снег.

Ушаков во весь рост возвышался над умирающим учителем. Над человеком, из-за политической игры которого нынешний глава Тайной канцелярии едва не лишился своего только-только появившегося шанса на власть при дворе. Да, это именно он, Ушаков, приказал втихую перебить людей Остермана. Это он намеренно дал Толстому возможность сбежать, позволив старику собрать слуг, родных, вывезти имущество и даже прихватить аглицкое золото. Всё ради того, чтобы захлопнуть этот капкан здесь, на льду.

— Умирай спокойно, Петр Андреевич, — тихо произнес Ушаков, не отрывая взгляда от глаз Толстого, которые стремительно мутнели, покрываясь предсмертной пеленой. — Я подумаю… И, возможно, продолжу твое дело. Что-то и мне перестало нравиться такое единоличное правление государя. Боярская Дума должна возродиться.

Ушаков отвернулся. И ровно в этот самый момент сидевший на коленях Толстой тяжело завалился набок. Глаза бывшего главы Тайной канцелярии потухли окончательно, уставившись в серое небо.

Ушаков с хрустом поднял руки вверх, потянулся. Он просто разминал затекшую от напряжения спину. Но если со стороны казалось, что он решил стать чуточку поближе к небесным райским кущам, то это было зря. Тут как ни подтягивайся, всё бесполезно. Ему впору было приседать, чтобы оказаться поближе к геенне огненной — туда, где самое место этому интригану, начавшему свою собственную жестокую игру.

Опустив руки, Ушаков холодным взглядом окинул происходящее вокруг. Кровавая сеча уже стихала. Он небрежным жестом поманил к себе оказавшегося неподалеку командира конных гайдуков. Тяжело дышащий казак с окровавленной саблей тут же подскочил к начальству.

— Заканчивайте здесь сами. Смертей больше не надо, — ровным голосом скомандовал Ушаков, утирая лезвие ножа о чей-то брошенный плащ. — Соберите всех выживших, отведите к ближайшему заставному посту у Петербурга и оставьте под строгой охраной гвардейцев. Письмо с распоряжением я сейчас напишу.

Бросив последний взгляд на тело учителя, Ушаков зашагал к коням. Сперва он отправился верхом, пробиваясь сквозь сугробы к берегу, а когда добрался до своих крытых саней, надежно спрятанных за деревьями на кромке залива, поспешил во дворец.

Ему определенно было о чем рассказать Петру Алексеевичу. Красивая, стройная и в меру кровавая ложь уже выстраивалась в его голове. Но прежде чем предстать пред светлые монаршие очи и докладывать о пресеченном побеге, следовало куда-то очень надежно припрятать ту самую кожаную папку, что Толстой так символично передал ему на льду.

А ведь там крылось всё. Вся изнанка их общих с Петром Андреевичем дел. Подробные росписи теневых схем, увод казенных денег, аккуратно задокументированные ложные обвинения, по которым нужные люди отправлялись на плаху или в Сибирь.

И самое страшное — там лежали свидетельства того, как сам Андрей Иванович Ушаков крайне нелестно, откровенно дерзко высказывался о первом лице империи. Пускай слова эти были сказаны в узком кругу и крепком хмелю, но бумага пьяного угара не передает. Для государя это стало бы чистым, бесспорным поводом для скорой расправы.

Полозья крытых саней с сухим визгом резали укатанный наст тракта. Возок подкидывало на ухабах. Андрей Иванович сидел в полумраке, плотно укутавшись в тяжелую медвежью шкуру. Он засунул тугую папку с листами прямо за пазуху кафтана.

Ушаков согревал собственным теплом те самые документы, которые по одному щелчку пальцев императора могли навек сделать его живое, пульсирующее кровью тело абсолютно холодным. Да еще и помещенным в наглухо заколоченный дощатый ящик, опущенный на пару метров в промерзшую петербургскую землю.

Он зачищал концы, искренне рассчитывая на то, что займет место рядом с государем, которое некогда принадлежало Меншикову.

Глава 14

Петербург. Зимний дворец.

29 января 1725 года.

Что бы я ни делал, как бы ни пытался сосредоточиться на мыслях, взгляд то и дело цеплялся за этот хрустальный графин с водой, который ранее стоял на краю стола. В мыслях по прозрачному пузатому стеклу по-прежнему сползала тяжелая капля конденсата.

Кому нужно меня травить я понимал. Тут хватает подозрений. Тот же Меншиков мог закладок оставить много. Иностранцы, опять же. Для них Петр, тот, который может обратить внимание на океанский флот и активно включиться в колониальную гонку, не нужен. Личные мотивы могут быть у многих.

Меня занимал вопрос скорее иного порядка: а как сделать так, чтобы не травили, не стреляли, чтобы служба охраны первого лица работала, а недруги убоялись действовать? И таких спецов, как я посмотрю, тут нет.

Тяжелые двери кабинета тихо закрылись. Остерман ушел, и я вызвал… Впрочем, какое к черту «вызвал» или «пригласил»? Я — император. Я повелеваю! По моему короткому приказу в кабинет неслышной тенью вошел Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. Он тоже числился в моем секретариате.

Остерман на данный момент сильно важная для меня персона, чтобы только лишь использовать его, как писаря. Впрочем, Бестужев тоже мог бы стать важным и войти в мою команду. В иной реальности он же стал важным человеком в империи.

Я мерил кабинет шагами. Сапоги глухо стучали по дубовому паркету. Я надиктовывал Бестужеву костяк будущей военной реформы, намеренно делая долгие, звенящие паузы. В эти моменты тишины я не только просчитывал в уме, как новые жесткие правила лягут на проржавевшую государственную систему, но и цепко, исподтишка присматривался к реакции сидящего за столом человека.

Подойдет? Справиться? Мне позарез нужна была новая команда. Затевать очередной кровавый виток реформ в России со старыми, заплывшими жиром людьми было просто нелогично. Старые элиты предстояло безжалостно прижать к ногтю, пустить кровь, дабы новые выдвиженцы даже в мыслях не держали творить всякие бесчинства и воровать в товарных масштабах.

Ведь те реформы, что уже были осуществлены, проводились голодными волками, желавшими стать вровень, или выше, бояр. Стали… обросли барахлом, семьями, порочными удовольствиями, расслабились.

— … Рекруту по достижении срока службы в пятнадцать лет предоставить выход, — чеканил я, остановившись за спиной секретаря. — И полный переход в сословие однодворных владетелей. Пиши, Бестужев!

Гусиное перо заскрипело по бумаге, но на секунду запнулось. Я отчетливо увидел, как Алексей Петрович Бестужев болезненно поморщился. И это было показательно. Хитрый лис Остерман смог бы сразу что-нибудь возразить, облечь протест в словесные кружева. А вот молодой Бестужев-Рюмин — вряд ли.

Я прекрасно знал, что в будущем этот человек способен вымахать в одного из достойнейших канцлеров Российской империи. Да, смущала история из моего знания будущего: брал деньги у англичан, даже не стеснялся этого и сам признавался Елизавете Петровне в своих грешках. Но в целом он был исполнителен и умен. Он вполне мог стать тем, кто встанет плечом к плечу со мной на этой стройке. И в моей «работе над ошибками».