Денис Ратманов – Вперед в прошлое 16 (страница 10)

Когда отгадывали, фигуранту вручалась открытка с поздравлением.

Это четверостишье про Баранову, и в таком духе было про всех. Сочиняли, я полагаю, Гаечка и Вера. Саша чокнулась бы столько выдумывать. К тому же есть персонажи, над прославлением которых надо серьезно подумать, на ум сразу приходит: «Наш придурошный Карась вечно мордой лезет в грязь». Однако слова нашлись, все остались довольными, Желткова, с лица которой не сходила улыбка, аж прослезилась.

Потом было похожее мероприятие для родителей — чтобы не забуянили. Им предстояло узнать своего ребенка по перечисленным качествам. Проходило все весело, подвыпив, они оспаривали характеристики, пытались доказать, что их чаду они больше присущи. Даже Райко, которые держались особняком, расшевелились. И мой новый русский дед, который на каждую характеристику кричал: «Это ж Пашка! И это Пашка. Это тоже он».

Наверное, Заславскому и Желтковой было обидно, что их родителей нет. Но и для аутсайдеров класса нашлись теплые слова, а родительницей назначили Еленочку.

Ну и кульминация вечера — дискотека. Сперва музыка для родителей — всякие Овсиенки, потом — для всех, начиная с «Абба» и заканчивая «Кар-мэн», которые тоже неплохо зашли разгоряченным взрослым, и под современную музыку начали выползать девчонки, а именно — Лихолетова, Белинская, Семеняк. Вскоре к ним присоединилась Заячковская, вытащила Любку, которая поначалу двигалась, как оловянный солдатик, потом разошлась.

«Как хорошо, что никто еще не знает о Сердючке», — подумал я.

После диско 80-х с приятными композициями зазвучали современные типа «И-Тайпа», под которые дамы дрыгались, как под электрошоком, а потом скакали козочками.

Все это время я поглядывал на тех, кто мог бы втихаря налакаться в туалете. Девчонки, похоже, отказались от этой идеи, Плям и Заславский сидели смирно. Отчасти я их понимал. Выпускаясь, они чувствовали себя взрослыми, а взрослым можно и водочки пригубить, настроение поднять — по-настоящему, по-взрослому оттянуться, а то что за праздник: ресторан вот он, а пить нельзя.

Похоже, они поняли, что главный надсмотрщик отвлекся. Глянув на меня исподтишка, Заславский поднялся и направился к туалету. Он думал, что я смотрю шоу, которое устраивают родители, а я следил за ними боковым зрением. Выждав условленное время, в туалет пошел Плям, а за ними — Памфилов. Вот жук навозный, и он туда же. Не ожидал от Дена!

Троица уединилась в туалете, он находился возле входа. Илья тоже заметил это и посмотрел на меня.

— Ну что, идем?

Я молча встал и зашагал на разборку, Илья — за мной. Как же не хотелось портить себе настроение! Еще и Памфилов за возлиянием пошел, нормальный же парень, неужели не понимает по-человечески?

Но когда мы подошли к туалету, за деревянной дверью услышали копошение и голоса.

— Дай сюда! — проговорил Памфилов.

Заславский забубнил басом.

— Тогда спрячь, — настаивал Ден. — И не доставай больше.

Илья сжал челюсти, чтобы не рассмеяться, ад покраснел от усердия. Если бы я не знал, что речь идет о бутылке, подумал бы о содомии — что можно делать в туалете, говоря такое? Или о пойманном эксгибиционисте. На душе стало легко-легко от понимания, что Памфилов пытается мне помочь, а не нажраться с Плямом.

Когда я распахнул дверь, все дернулись, повернули головы. Плям перекинул рюкзак, где звякнуло стекло, через плечо и стал похож на шкодливого щенка: голову втянул в плечи, глазками хлоп-хлоп.

Я молча протянул руку и пошевелил пальцами.

— Предупреждал же ведь. Давай бухло.

Заславский зыркнул злобно, но промолчал — кто ж спорит с начальником и работодателем в одном лице? Плям пожевал губами, нехотя сунул руку в рюкзак и достал наполовину пустую поллитрушку то ли настойки, то ли коньяка. Значит, они уже приложились к бутылке.

— Что это? — спросил я.

— Чача, — ответил Плям. — Бабушка делает, настаивает на дубовой щепе. Пожалуйста, не выливай! Это не бормотуха, а дорогая штука.

— Верну после праздника, — пообещал я и забрал бутылку.

В этот момент в туалет ворвался директор и вытаращился на меня.

— Мартынов! Это что такое⁈

Я почувствовал себя дурачком, который обнаружил труп и взял в руки валяющийся пистолет за секунду до того, как ворвалась милиция.

— Это конфискация, — отчеканил Памфилов. — Мы за порядком следим.

— Да-да, за порядком. А ну дыхни! — Директор встал на цыпочки, Ден исполнил его просьбу.

Потом дыхнул я. Результат вызвал у дрэка удивление.

— Это мы с Вовкой, — вызвал огонь на себя Игорь. — Они забрали у нас чачу.

— Кто еще пил? — упер руки в боки директор.

— Только мы, — сказал Плям.

Директор поболтал бутылкой.

— Сколько тут градусов?

— Пятьдесят шесть, — ответил Плям смущенно.

— И вы чуть веселенькие? Ну-ну.

Заславский сделал вид, что покачивается.

Больше ничего не говоря, директор забрал бутылку и ушел.

— Это лучшая бабушкина чача, — пожаловался Плям. — Обидно будет, если выльет.

— Разве что в себя, — утешил его я. — Он ценитель, будет дегустировать.

Когда мы вернулись, я посмотрел на танцующих девчонок и понял, кто еще пил, по заливистому хохоту: Белинская, Семеняк, Зая и… Любка. Уж слишком развязно она себя вела, от смущения и намека не осталось. Ксюха и Юлька привыкли, они на дискотеке практикуют возлияния, а вот способности Заи и Любки противостоять мощному зеленому змею вызывали сомнения.

С высокомерным видом к танцующим приблизилась Баранова. Гниль из нее ушла, но она все равно считала себя выше других, причем во всех смыслах. Как бы невзначай Яна втиснулась в кружок девчонок и задвигалась, но аккуратно, с превосходством, что ли.

Центром внимания была Любка, выплясывающая в середине круга, и довольно ладно, все от нее заряжались азартом, не уставали хвалить Любку. Все, кроме Барановой. Лихолетова прогудела:

— Ты прям как царевна сегодня.

Баранова подхватила в свойственной ей язвительной манере:

— Царевна-лягушка, и кто же тебя поцеловал, что ты преобразилась?

Скачущая Любка чуть не споткнулась. Остановилась, будто подстреленная. Девчонки тоже начали останавливаться.

«Сейчас что-то будет, — подумал я. — Или, еще хуже, не будет ничего, кроме испорченного Любкиного настроения».

А ведь Семеняк и Фадеева помнят, кто Любку поцеловал! И я смутно помню, хоть и был в состоянии аффекта.

Ну, блин, Баранова, ну стерва! Хотелось ее вытащить и прочитать лекцию о человечности. Однако произошло странное: Любка гордо вскинула голову, посмотрела на Баранову испепеляющим взглядом, шагнула к ней и толкнула в грудь — та покачнулась и шагнула назад.

— Больше никто не посмеет меня оскорблять, — прошипела Любка. — Убью. Прирежу. Ясно?

Ясно было всем, аж мне захотелось сместиться к столу и проконтролировать, чтобы Любка не схватилась за нож и не кинулась на обидчицу. К счастью, Баранова считала ее намерение и отступила, бормоча:

— Она еще и припадошная. Тьфу.

Мне стало радостно, что затюканная Любка начала отвечать обидчикам, да как убедительно! И кому — Барановой, которую все боялись. Вспомнилось, как Баранова меня-прошлого тиранила и полкласса под плинтус загнала, и радость моя разгорелась ярче. Я ведь ничего такого Любке не внушал. Неужели просто ненужное платье, которое Натка ненавидела, так изменило человека и придало уверенности? Или придало уверенности отражение в зеркале? Или — вовремя протянутая рука помощи? Нужно будет потом в красках рассказать все Наташке, ей, наверное, интересно, как приняли Любку.

Баранова увидела во мне аристократа-союзника и пожаловалась, заняв свое место:

— Ты это видел? Колхозница наша…

— Ты ее оскорбила, она ответила, это нормально, — отчеканил я. — Чему ты удивляешься?

Я вышел подышать свежим воздухом. Было совсем темно, который, интересно, час? Уже полночь или еще нет? Сюда мы приехали в девять, начинало смеркаться. Стрекотали сверчки, ухала ночная птица, с гор тянуло прохладой.

Все-таки хорошее место я выбрал для рождения, кто бы что ни говорил! Плюхнуться в море после уроков — это бесценно. Оборвать ничейную черешню по пути домой, собрать палые абрикосы — где еще такое возможно? Это я молчу о хурме, поспевающей к холодам.

Как вспомню снежные зимы в средней полосе, так вздрогну. Чтобы куда-то выехать, нужно выходить за час, надо ведь прогреть и откопать машину. Бр-р-р!

Надышавшись, я вернулся в ресторан. К тому моменты почти все съели, остались только некоторые салаты, хлеб и компот, и начались медляки. Родители танцевали друг с другом. Дед кружил Еленочку, дрэк — Веру. Райко танцевали друг с другом. Физрук пригласил красивую маму Заячковской, и та хохотала с его шуток точно, как дочь.

Семеняк кружилась в танце с Заславским. Когда-то они ходили на танцы, и навык остался. Карась осмелился пригласить Кариночку, а я поспешил к маме, которая загрустила.

Потом на танцпол вышли Каретниковы. Я танцевал с Еленочкой, дед — с мамой и отрывался по полной, купался в женском внимании.

Когда народ увидел, что официанты уносят приборы, где осталось много вкусного, все расселись по местам и опустошили тарелки.