Денис Ратманов – Смейся! (страница 48)
Наташа кивнула, глянула на Витька, тоже готового разрыдаться. Это привело ее в чувства, вспомнились цыганки в Александровском саду. Не хватало двух истерящих мужчин.
Поднимаясь в хирургию «травмы», она думала о том, что больница — место страшное и гиблое. Само здание такое… как в тюрьме, но без вертухаев, потому что у тех, кто сюда попадает, вертухай куда более строгий — болезнь.
Как будто болезнь и персонал сговорились, чтобы человек не выздоровел никогда. Медики ведут себя так, словно хотат не помочь, а добить пациента, которому и так плохо, и значит, он особенно уязвим.
Да, персонала в больницах мало, им платят копейки, а пациентов тысячи, и каждый для себя уникальный, когда для врачей он — просто еще одна история болезни. Но неужели нельзя относиться к людям как-то по-человечески?
Наташа представила себя медсестричкой, у которой полное отделение больных, и каждый требует сочувствия… Нет, она не смогла бы быть сволочью и издеваться над ними.
Вспомнилась мамина история, как она проходила практику в такой вот хирургии, где лежали прикованные к кроватям люди с переломами на вытяжках: у них в кости были вставлены спицы. И вот эти спицы маме приходилось обрабатывать. Над ней была медсестра — средних лет озлобленная дама, ненавидящая весь мир и пациентов за то, что они не несли ей деньги и конфеты. Пациенты подвергались самым настоящим пыткам: она отрывала салфетки, изолирующие раны, насухо, ковырялась в ранах, рычала на беспомощных людей, чтобы не ныли, а терпели. Но они не понимали, что это был шантаж: хочешь, чтобы не было больно? Плати.
И тут появляется добрая девушка, которая сперва всех обойдет, прикипевшие салфетки отмочит, спросит, как дела, а потом аккуратно поменяет на свежие. Ничего сложного. И как понесли маме конфеты, цветы и даже конверты с деньгами!
Злобная тварь не стерпела такой несправедливости, маму возненавидела и поставила ей «трояк» за практику. Это была единственная мамина «тройка» в медучилище.
А еще мама рассказывала, что для больных праздник, когда дежурит добрая медсестра, и наказание — когда мегера.
У несчастных в той хирургии были два дня продыху, когда сестра из перевязочной на выходных.
— Это здесь. — Валерун остановился возле двери в отделение. — Подождите, я узнаю, что и как.
Как же Наташа была ему благодарна за то, что он все выяснил и не посылал ее, а сам договаривался! Она понятия не имела, в какую дверь стучать. Ошалелый Витек, похоже, тоже.
За Валеруном захлопнулась дверь, Наташа стиснула руку Витька, ей представился Антон, лежащий со спицами в костях на вытяжке, с поломанными ногами. Бедный Тоха, пусть горит в аду Алена…
Наташа внезапно вспомнила, что значит золотарь — ассенизатор по-современному. То есть Золоторева — равно Говновозова.
Валерун вышел минут через пятнадцать. Наташа и Витек одновременно шагнули ему навстречу. Предвосхищая вопросы, Валерун кивнул на дверь и сказал виновато, что ли:
— Сейчас выйдет.
Наташа улыбнулась. Антон выйдет на своих ногах! Значит, он не на ужасной вытяжке, не с проломленной головой, не переломанный весь — и то хорошо.
Вскоре на пятачок возле двери вышел Антон, с заведенными за спину руками. Один глаз заплыл, под другим фингал, губы разбиты.
— Господи! — воскликнула Наташа, ощутила его боль и отчаянье как собственные, обняла его и обдала теплом, любовью, радостью.
Каменные плечи под ее руками чуть расслабились.
— Живой! Как мы рады!
— А я — не очень, — прогудел он.
Безнадегой шибануло так, что Наташа задохнулась, отстранилась, подбирая слова: все будет хорошо, пока человек жив — все можно исправить…
Но Антон не дал ей договорить, показал загипсованные и забинтованные руки: пальцы, ладони, до предплечий.
— Я никогда не смогу играть. Кости раздроблены, суставы повреждены. Операция длилась несколько часов, пальцы по кусочкам собирали.
Наташа ахнула и закрыла лицо руками.
— Тварь… Ну какая же тварь! Ее надо уничтожить!
— Кого? — округлил глаза Антон.
— Дуры твоей конченой! — выпалила Наташа.
Антон мотнул головой.
— Ты о ком вообще?
Он не понимает, что ли⁉
— Алена твоя, кто же еще! Разобиделась, папе пожаловалась, вот он и… Ну тварь. ТВАРЬ!!!
— Она тут ни при чем, — спокойно ответил он. — На меня напали, когда я шел домой. Любера.
Валерун шумно выдохнул.
— Пф-ф! Они же вымерли! Как и металлисты.
— Хер там, — огрызнулся Антон. — Просто ушли в банды. А я оделся в кожу. Они были пьяны… — Антон скривился, как от пощечины, повел плечами. — Битой — по пальцам. Из-за таких, как я, Союз развалился… Чтобы больше никогда хрень свою не играл.
— Их взяли? — спросила Наташа с надеждой, ей было больно, так больно, что хотелось кричать.
Антон мотнул головой.
— Рассеялись.
Наташа прищурилась.
— Тебе не кажется это странным? Ты поссорился с Аленой — и на тебя напали. Не просто избили, а лишили самого дорогого.
— Прекрати, — рыкнул Антон, дунул на челку, закрывающую глаза. — Алена тут точно не при делах.
Наташа жаждала справедливости и не сдавалась.
— Ну да, ну да. Какое совпадение! И папаша у нее не просто так, да?
Антон наградил Наташу уничтожающим взглядом, и она замолчала. Он искренне верил, что Алена не виновата, это все совпадение, а вот он — виноват, что подвел ее.
Вспомнилось, как Пашка говорил, что, сближаясь с людьми, мы принюхиваемся к ним и вскоре перестаем реагировать на запах, даже если он неприятный, и больше не понимаем, какое рядом дерьмо.
Кулаки сжались сами собой. Получается, никто не ответит за то, что Антон покалечен? И как реагировать? Стоять и мычать? Ну, никого не поймали…
И не поймают, блин! Потому что, если бы Наташа хотела кому-то жестко отомстить, она действовала бы не сама, а через кого-то, и точно так же путала бы следы. Парень рокер? Вот тебе любера. Причем нанятые быки действовали-то по старинке, сейчас только рокеры тех люберов помнят, они эволюционировали (или деградировали?) в бычье обыкновенное.
Все настолько очевидно, что Наташу разрывало от возмущения. Но что может изменить она, как добиться справедливости, когда жертва против того, чтобы обидчик получил заслуженное возмездие? Он не станет свидетельствовать против Алены, а Наташа с Валеруном никто и никак с этим делом не связаны.
Незаметно для Антона Валерун ткнул пальцем Наташу под лопатку. Ее злость передалась ему, но он нашел неправильную точку приложения. Однако намек она поняла, закусила губу, вдохнула, выдохнула.
Не психовать! Только не психовать!!!
— Как они выглядели? — спросила она у Антона. — Ты заявление написал?
Вопрос вызвал у Антона глухое раздражение. Он был сломлен. В его душе клубилась чернота.
— Написал. Точнее записали с моих слов. Натка, ну отвали, а? И так тошно, я даже поссать не могу! — Он тряхнул руками. — Мне теперь сиделка нужна. То есть держалка. И восстанавливаться год, а капусты ноль! Все Алена забрала. Придется ехать домой. Вот как только выпишут, так и поеду. Валера, займешь десять баксов?
— Так, погоди. Петь-то ты можешь? — сказал Валерун. — Поешь ты круто. Оставайся вокалистом. Будешь петь под минус, делов-то!
— Я не могу себя обслуживать, — повторил Антон. — Ни в туалет сходить, ни помыться. Кто будет меня мыть, ты?
— Да хоть и я! — вызвался Валерун и проворчал: — Я сына с трех лет растил, так что не привыкать. Ну, поедешь ты к маме, ее же удар может хватить, ей же под семьдесят! Сами справимся, скажешь ей все, когда будет не так критично. Деньги делим на троих, все поровну. Ну?
Антон посмотрел на свои руки, уголок его рта дернулся. Валерун продолжил сеанс психотерапии:
— А играть… Если даже не сможешь, синтезатор останется тебе доступным, и барабаны.
Подключился Витек:
— Тоха, ну в самом деле! Гитарист ты был так себе, а вокалист от бога. Тем более девки на певцов западают, кому те гитаристы нужны.
Наташа ощутила, будто бы чернильные тучи разошлись и появился крошечный просвет, откуда на миг выстрелил солнечный лучик.
— Я не могу на это пойти, — сказал Антон, потупившись, но — с благодарностью.
— А придется, — улыбнулся Валерун своей бегемотьей улыбкой. — Короче, братуха, прорвемся! Как синяки сойдут, наденешь перчатки, будешь петь. В моем подвале места хватит, поживешь там!