Денис Ратманов – Смейся! (страница 2)

Вокруг началась скапливаться толпа. Красавец достал из кармана двадцать рублей и положил Наташе.

— Кстати, я Дима.

Он встал между девушками и замер, закрыв глаза.

— Эй, хватит девчонок обжимать, я первым был!

Очкастый расщедрился на десятку, обнял девушек.

Брюнетка с внешностью манекенщицы, наблюдающая за этим действом, проговорила низким грудным голосом:

— А где гарантии, что вас зовут именно так?

— В списках, — ответила Наташа. — Здание откроют, услышишь. Ну, или прочитаешь.

То, что задумывалось как забава, воспринялось студентами серьезно. Они подходили, становились между Натальями Романовнами, давали кто десятку, а кто и сотню, как будто и правда ритуал мог сработать.

Чуть в стороне стали формироваться пары из других тезок, но деньги не давали больше никому.

В котле эмоций стало преобладать веселье, юношеская безбашенность, желание сбросить напряжение.

Разгорячившись, парни начали изображать состязающихся фехтовальщиков, только вместо шпаг были строки стихотворений.

Наташа смотрела на ребят и девчат и влюблялась, влюблялась! В Николаевке парни были простыми и предсказуемыми, если Пашкиных друзей не брать. Здесь же каждый — целый мир, богатый и прекрасный.

Вспомнился влюбленный в нее Егор, работавший у Пашки на стройке, и Серега… Нет. Общение с ними и с творческими ребятами — что купание в ставке и — в океане. Сейчас она в океане. Она любила каждого и каждую, восхищалась ребятами, ей казалось, что бесталанных среди них нет — как преподаватели могут кому-то отдать предпочтение?

Это ж такая ответственность! Она бы не смогла, потому что несправедливо же, все они достойны поступления! Улыбаясь, Наташа уже училась с ними, и играла в театре Оменко — в Москве! Перед серьезной публикой!

И отмечала праздники и новый год. После того, как у нее появилась цель поступить сюда и она начала усиленно готовиться, подругам стало с ней неинтересно. Они продолжили ходить на дискотеку, бухать, клеить деревенских парней.

А у Наташи появился Андрей, декоратор в театре, который ввел ее в мир искусства. С ним можно было поговорить о чем угодно, он оберегал ее и жалел, и учил, мог и насмешить, и озадачить. С остальными сделалось скучно. Кроме брата, пожалуй.

Здесь же и получаса не прошло, и вон сколько знакомых!

Подбежала девушка в длинной юбке, вся увешанная фенечками, принялась фотографировать абитуриентов. Наташи отошли к скамейке, пересчитали деньги. Пять сотенных, шесть полтинников и пригоршня мелочи.

— Тысяча двести десять, — тожественно объявила Натка из Смоленска, половину протянула Наташе, но она гордо отказалась:

— Потом…

Напарница встрепенулась, глядя во двор, за Наташину спину, вцепилась в свой пакет.

— Сейчас откроют!

Пожилая женщина, тонкая, прямая, со снежно-белыми волосами, собранными на затылке, пересекла двор и прошествовала к двери. К ней потянулись студенты, как лемминги к погибели, как грызуны к гамельнскому крысолову, как адепты — к материализовавшемуся божеству. Наташи остались возле скамейки.

Воцарилась такая тишина, что воркование голубей, звонкое летнее воробьиное чириканье разносилось на многие сотни метров, отражалось от стен.

Закрыв собой вход, женщина прогремела:

— Уважаемые абитуриенты! Сверяемся со списками на сегодня. Творческое собеседование будет проходить в студии номер три. Огромная просьба в коридорах не толпиться, в туалетах не курить. Посмотрели — нашли себя — вышли. Удачи вам, мои хорошие!

— Спасибо, Тамара Львовна! — нестройно поблагодарили ее.

Прозвучали аплодисменты.

— А Оменко, мастер, какой он? И когда приходит? — спросила Наташа, наблюдая, как очередь, будто огромная змея, вползает в здание.

— Он или уже там, или заходит с черного входа. Он… великолепный. Пожилой и такой… гордый, осанистый. Его ни с кем не спутаешь.

Девушка достала сигарету дрожащими пальцами, сломала ее, вытащила следующую, закурила.

— Пойдем, а? — предложила Наташа, нервно перебирая ногами. — Надо же еще успеть переодеться!

— Подожди, пока толпа рассосется. Что ты там не видела? Люльченко, Лютикова, а потом мы, на «Ма». Скорее всего, во второй десятке пойдем.

— Собеседоваться тоже по списку, или сначала смелые?

— По списку.

До девяти оставался час, за который нужно было не сойти с ума. За полчаса ожидания Наташе показалось, что она поседела.

Она смотрела, как на улицу выходят девушки в вечерних платьях, мини и макси, как некоторые красят глаза, глядя в карманные зеркальца.

— Вот теперь идем. — Новая знакомая потащила ее в здание.

В коридоре витал призрак суматохи, пахло духами и сигаретами. Девушки делились с сестрами по несчастью жвачкой, чтобы перебить запах.

В туалет стояла очередь аж в коридоре — не по нужде малой или большой. По нужде Великой. Влетали туда воробышки, а выходили лебедушки. Наташа смотрела на конкуренток и мрачнела, мрачнела, потому что ее героиня — Маргарита — каторжница, и будет в рубище из мешковины, с неопрятными патлами.

Может, фрагмент из «Фауста» и удачный, но она будет смотреться бледно на фоне наряженных девушек, разноцветных, как тюльпаны в клумбах. Ни длинные ноги, ни тонюсенькую талию не подчеркнешь рубищем!

Они со смоленской Натальей наконец протиснулись в туалет, но все равно прижались к стене. Уборная превратилась в раздевалку и немного — в душ, длинная тощая девушка в ветхих трусах мыла подмышки. Отошла, побрызгалась духами — сладко-терпкими, какие любят старухи — голова закружилась, и Наташа расчихалась.

— Давай переодеваться.

Приятельница вытащила из пакета атласное платье, очень безвкусное, яркое, влезла в него и попросила затянуть корсет. Наташа помогла, оценила дело рук своих и подумала, что новая знакомая похожа на пирожное корзинку.

Освободилось место возле зеркала, и приятельница побежала краситься. Наташа стянула футболку с Мадонной и джинсовые шорты, облачилась в рубище. Метнулась к другой раковине и, пока другие девушки наводили красоту, она сооружала на голове безобразие, склеивала волосы гелем, смачивала водой — превращала волосы в патлы.

— Во дает, — донеслось из скопления народа.

— Искусство требует жертв, — отчеканила Наташа.

— Ха, пугало!

— Зато вас сразу отфутболят, а меня хотя бы запомнят, — огрызнулась Наташа, обернувшись к толпе.

От злости она аж задышала неровно. Захотелось хорошенько приложить насмешницу. Естественно, пришлось сдержаться.

И опять смешки. Наташа развернулась и продолжила с усмешкой, складывая вещи в сумку:

— Радовалась бы, так ты, принцесса из дикого леса, а на моем фоне и за королеву сойдешь.

Резко развернувшись, Наташа зашагала к выходу, переключаясь на то, что во время прослушивания нужно не забыть снять кроссовки и выступить босиком. А кроссовки на ней были модными, с толстой белой подошвой, «адидасы».

— Сразу скажут, приняли или нет? — поинтересовалась Наташа у тезки, топающей следом.

— Тут гуманно. Да, скажут сразу, но списки сформируют к вечеру. Вот когда в списке себя увидишь, тогда и считай, что прошла. Говорят, бывает такое, что обнадеживают, а в списки не вносят.

Наташа посмотрела на часы и притормозила возле третьей аудитории, открыла разум, потянулась туда, но от абитуриентов так фонило, что ничего почувствовать не удалось.

— Нет смысла уходить, — сказала Наташа. — Уже скоро.

— Очередность объявят на улице, сюда все не влезут, так что идем.

Из здания они вышли одними из последних и остановились в первом ряду. Потянулись минуты ожидания.

Тамара Львовна вышла ровно в девять.

— Ребята, сперва перекличка.

Она принялась зачитывать фамилии, а Наташа загибала пальцы, чтобы понять, какой у нее номер. Во второй десятке проскочить не получилось, потому что было много всяких Макаренко и Манько. Наташа получилась двадцать первая, а вторая Ната двадцатая, последняя во второй тройке.

Всхлипнув, девушки обнялись.

— Это мой последний шанс, — пролепетала Ната, стиснула объятия, потом отстранилась и гордо вскинула голову. — Я смогу. Должна смочь!