Денис Ратманов – Карфаген 2020. Восхождение (страница 71)

Трехлетнего Кира, лишившегося чувств, нашли среди сотен мертвых детей, решивших принести себя в жертву Величайшему. Когда он очнулся во флаере неотложки, зарычал и набросился на медсестру, прокусил ей руку. В нем было столько сил, что пилоту и врачу еле удалось его связать. Но малыш не унимался, метался, причиняя себе вред, взрослым голосом велел отпустить его к Величайшему. Успокоился мальчик только после инъекции огромной дозы снотворного.

В себя он приходил дважды уже в больнице, порывался сбежать, дрался и кричал, лишь убойные дозы транквилизаторов успокаивали его. В городе творился беспорядок, и родители мальчика не появлялись, вся ответственность за его жизнь лежала на плечах врачей.

Колоть сильное успокоительное малышу часто нельзя: дозы, которые на него действовали, даже для взрослого были чрезмерными. Обездвиживать его бесконечно невозможно. Даже в смирительной рубашке он нашел способ причинить себе вред — отгрыз нижнюю губу и повредил язык.

В восемнадцать сорок один врачи решили дать ему третью дозу транквилизатора, но едва над ним склонилась медсестра с инъектором, по телу ребенка прокатилась волна судорог, он растерянно захлопал глазами и разревелся, превратившись из чудовища в напуганного трехлетнего мальчика.

Неладное Вивиан заподозрила, когда муж, отправившийся за детским питанием, не вернулся и перестал отвечать на звонки. Он никогда так не делал! Даже если встретил кого-то и выпил. Мари хотела есть, потому тихонько скулила. Вивиан скормила ей последнюю бутылочку молока и решила идти за едой для ребенка сама, посадила дочь в детский рюкзачок на груди, телевизор выключать не стала — отсюда до магазина пять минут ходу. Открыла дверь квартиры, выглянула в длинный коридор и увидела пожилого соседа, который, покачиваясь, топал вдоль стены.

— Мистер Опциус, что с вами? — спросила она, думая, что если ему станет плохо с сердцем, то помощь оказать она вряд ли сможет.

Старик встрепенулся, весь как-то подобрался, перестав походить на старого и немощного. И ничего не ответил, но повернулся и спешно зашагал к ней. Вивиан растерялась, попятилась в квартиру. Что-то в его походке было… чуждое, что ли. Опасное.

Когда до двери осталось метра три, старик рванул вперед — вскрикнув, Вивиан захлопнула дверь, со всей дури ударила по пальцам старика, вцепившегося в косяк. Хрустнули кости, брызнула кровь, но обезумевший сосед не разжал хватки.

Заполошно дыша, Вивиан привалилась к двери. Она понимала, что от того, закроет ли она дверь, зависит и ее жизнь, и жизнь Мари. Опциус сошел с ума, по всему видно: он хочет ее убить! Но почему? За что? Глупый вопрос…

Опциус ударил дверь с той стороны. Точнее, Вивиан подумала, что в нее врезался флаер, такой силы был удар. Защищая Мари руками, Вивиан отлетела в сторону и упала на бок. Истошно закричала полугодовалая Мари. Вивиан вскочила на четвереньки и рванула в туалет, увидев бегущего к ней Опциуса. На этот раз ей удалось запереться.

Старик ударил в дверь раз, еще раз, и Вивиан вспомнила свой спор с мужем, настаивавшим на том, чтобы не только входная дверь была из сверхпрочного пластика, а все. Вивиан не стала возражать, решив, что муж-полицейский старается обезопасить семью от возможного гнева преступников. И Максим поставил двери, как в участках на третьем уровне, которые обошлись ему в три зарплаты.

И вот, пригодилось…

Что же случилось с Максимом? Почему он не вернулся? Когда уйдет Опциус? Качая плачущую Мари, Вивиан похлопала себя по карманам, чтоб достать коммуникатор и вызвать полицию, но не нашла его — то ли не взяла с собой, то ли он выпал при падении.

Удары в дверь прекратились. Мари больше не кричала, лишь попискивала. Мерно рокотал телевизор, Опциус топал по комнате. Телевизор смолк, но вскоре ведущий заговорил тревожным голосом: «Внимание, внимание!» Встрепенувшись, Вивиан приникла ухом к двери, заподозрив, что предупреждение как-то связано с исчезновением мужа и нападением Опциуса.

Слышала она через слово, но и так стало ясно, что где-то треть горожан впала в безумие. На улице кровавая баня, полиция работает на пределе возможностей и рекомендует сохранившим разум забаррикадироваться дома и ждать, пока ситуация не прояснится.

Предупреждение звучит каждые пять минут, а потом телевизор замолкает, слышны лишь шум помех и шаги Опциуса, который периодически проверяет на прочность дверь в туалет.

Мари затихает на руках и засыпает, а Вивиан впадает в отчаянье: Максим не придет, мир рехнулся, они с Мари тут умрут с голоду. Если бы не наручные часы, Вивиан бы потеряла счет времени, а так видела, что прошла не бесконечность, а чуть больше семи часов.

Был промежуток времени, когда шаги Опциуса стихли, и Вивиан собралась выходить на разведку, но только она потянулась к замку, как хлопнула входная дверь, в комнате затопали и вроде даже заговорили. Захлопали ящики комода, заскрипели петли шкафа, и Вивиан сообразила: в квартире мародеры, которые всегда появляются во времена смуты.

Донесся вскрик, что-то загрохотало, кто-то упал и выматерился. И воцарилась тягучая тишина. В ванную не проникали звуки снаружи, клокотала вода в трубах. Вивиан качала мерно сопящую дочь на руках, чтоб она подольше не просыпалась и не просила есть.

Девочка проснулась в восемнадцать сорок, заворочалась, пытаясь выпростать руки из пеленки. В этот миг из комнаты донесся протяжный стон и жалобное бормотание, Вивиан показалось, что вполне осмысленное, и она прижалась ухом к двери.

— Мать моя женщина, что я тут делаю? — Вопрос, очевидно, Опциуса, адресовался самому себе, и Вивиан не удержалась, воскликнула:

— Пытались меня убить.

— Я? Милочка, кто вы? Где я? У меня пальцы поломаны, батюшки!

Вивиан назвала номер своей квартиры, Опциус обвинил ее в клевете, ушел и не вернулся. Выйти она решилась, только когда вернулся Максим, который, как выяснилось, не помнил, что с ним было весь день.

Первое, что вижу, открыв глаза, — серый бетон, куда я уткнулся носом. Упираюсь в него, чтоб подняться, шиплю от боли в левой руке, там, где были пальцы. Я жив? Где я?

Белые стены, белый потолок. Мигает панель идентификатора. Смотрю на покалеченную левую кисть, вспоминаю последние события, и душевная боль перекрывает физическую. Я, сущность высшего порядка, навсегда потерял ту, что люблю, и продолжаю терять.

Пара невозмутимых уводит изрыгающего проклятья Боэтарха, который, похоже, не понимает, за что его так. Ничего, объяснят без меня. Он больше не представляет угрозы.

— Леон? — звенит знакомый голос, женские руки ложатся на плечи.

Рианна обнимает меня, прижимается всем телом, по ее щекам бегут слезы.

— Спасибо! — шепчет она. — Все закончилось.

Не понимая, вопрос это или ответ, отвечаю:

— Дай бог.

Бездумно иду за ней извилистыми коридорами, мы выходим наружу и глохнем от хлопков, треска и грохота. В сгущающихся сумерках сотни пунийцев рушат главную статую Ваала, из чрева которой валит густой черный дым.

— Все жрецы совершили самосожжение, — объясняет Рианна Боэтарх, сжимая мою здоровую кисть.

Пытаюсь понять, что во мне изменилось. Я все еще сущность высшего порядка или стал простым человеком? Открываю разум… и рассеиваюсь. Перед моими глазами — сотни, тысячи зиккуратов, в голове звучат миллионы голосов, я улавливаю миллиард оттенков чужих эмоций: радость, негодование, гнев, боль, боль, боль. Слышу сотни безмолвных криков, обращенных лично ко мне, проходящих сквозь меня.

Слишком много боли, хочется подкрутить кнопку, уменьшив интенсивность. Сперва слышу знакомые голоса-эмоции: отчаянье Лекса, склонившегося над постелью Наданы, которая не умирает, но и не живет. Мысленно касаюсь ее, проникаю в кровеносные сосуды, восстанавливаю отмершие нейроны, и ее ресницы дрожат, она открывает глаза.

На одного отчаявшегося меньше.

Растворяюсь в многоголосом безмолвном вопле. Наверное, так плачет новорожденный, у которого все болит, но он беспомощен и не может ни на что повлиять. Что я могу сделать? Отсекаю «чужие» зиккураты — на время, сосредоточиваюсь на своем.

Выделяю крик, звучащий громче всех. Потому что он мысленно адресован мне, слишком много веры и надежды в нем.

Это мальчик Томис, ему тринадцать. Он живет на первом уровне с матерью. Его сестра пропала. Точнее, ее забрали, потому что она красивая и здоровая. Все знают, кто забрал и зачем — чтобы продать в бордель. И никто ничего не может сделать. Мать взяла все ценное и ушла, чтобы продать и собрать хотя бы часть выкупа.

Томис с недетским остервенением пилит медную трубу для обреза. Он сам убьет Шакала, потому что такое не должно жить. Рик обещал раздобыть порох, а дробь отливать Томис умеет.

Мгновение — и я нахожу его сестру. Обнаженная шестнадцатилетняя девушка лежит на стекловате, она второй день без воды, ее кусают клопы — так Шакал воспитывает непокорных. Он даст ей воду и час свободы, если она…

…лысый пузатый Шакал лежит в постели, раскинув руки, его телом занимаются две нимфы: длинноволосая худышка и грудастая пышечка, а он командует, что и как им делать. Вскакивает, отвешивает пощечину худышке, наматывает ее волосы на кулак. Пышечка жмется к стене, боясь вздохнуть.

Ставлю мир на паузу для всех, кроме Шакала. Возникаю перед ним. Он таращится с ужасом, отшвыривает девчонку, стоя на коленях на кровати, выхватывает пистолет.