Денис Пожидаев – Свет Алатыря (страница 2)

Кузнец по инерции сделал еще три тяжелых, волочащихся шага по глубокому, рыхлому снегу, теряя последние силы, и с размаху рухнул на колени.

Весна мягко, как тряпичная кукла, скатилась с его опущенного плеча в пушистый сугроб. Радим уперся дрожащими, почерневшими от копоти и мороза руками в холодную землю. Его широкая спина судорожно выгнулась дугой. Сведенный спазмом желудок подкатил к самому горлу. Радима мучительно вырвало горькой, кислой желчью прямо на чистый, искрящийся снег.

Он долго, надсадно кашлял, упираясь лбом в холодный наст, сплевывая вязкую, тягучую слюну пополам с кровью из прокушенной губы. Наконец, тяжело выдохнул. Провел грязным, сажным рукавом по мокрому подбородку. Грудь под кольчугой ходила ходуном, жадно глотая спасительный воздух.

Неподалеку Ярополк медленно, цепляясь здоровой рукой за кору, сполз по стволу старой, узловатой березы. Княжич сидел прямо в снегу, подтянув дрожащие колени к подбородку. Он осторожно баюкал содранную, кровоточащую кисть, стараясь не касаться ею ткани. Его колотила крупная, неконтролируемая дрожь — от пережитого ужаса и боли. Зубы выбивали мелкую дробь, которую он никак не мог унять, как ни сжимал челюсти. Весна тихо лежала рядом в сугробе, ее грудь едва заметно поднималась. Дыхание вырывалось из приоткрытого рта короткими, слабыми влажными толчками, оседая инеем на воротнике.

Они выжили. Вырвались. Но внутри, там, где раньше горел огонь, осталась только холодная, выжженная, звенящая пустота.

Позади скрипнул наст. Снег медленно, размеренно хрустнул под тяжелыми шагами.

Из-за темных сосновых стволов, раздвигая ветви плечом, вышел Боян Чернодрев. Слепой гусляр тяжело опирался на толстую суковатую палку, перенося на нее весь свой вес. Его длинный плащ, сшитый из тусклых вороновых перьев, изрядно обтрепался по подолу, широкие когда-то плечи безвольно сгорбились под тяжестью лет и усталости. Лицо старца, густо испещренное глубокими морщинами, сейчас казалось грубо вырубленным из мертвого серого камня. Ни единой эмоции.

Боян остановился в нескольких шагах от беглецов. Глухо, надсадно закашлялся, мучительно сгибаясь пополам и опираясь двумя руками на посох. Сплюнул под ноги в снег черный, густой сгусток запекшейся крови. Утер рот тыльной стороной ладони.

Старец слепо пошарил концом посоха перед собой, нащупал наполовину занесенное снегом поваленное бревно и тяжело, со старческим кряхтением, опустился на него. Посидел немного, восстанавливая сбитое дыхание. Затем потянул сухую, узловатую, покрытую пигментными пятнами руку в сторону сидящего на земле Радима. Длинные, чуткие пальцы гусляра безошибочно легли кузнецу на грудь, прямо поверх влажной рубахи.

Боян осторожно ощупал мертвый, остывший кусок шлака, висящий на кожаном шнурке. Пальцы старца задержались на шершавой поверхности камня, словно пытаясь уловить хоть искру былого тепла.

— Он пуст, — голос старца шелестел тускло, как сухая осенняя листва под сапогом. — Ты выжег всю Истину, кузнец. До последней капли. Отдал ее, чтобы разорвать цепи и вырваться из стужи. А без Истины этот камень… просто тлен. Пепел.

Радим промолчал. Не нашел в себе сил ответить. Он молча сидел на коленях и тупо смотрел на свои большие руки, густо покрытые въевшейся кузнечной окалиной, грязью и чужой запекшейся кровью.

В настороженной, морозной тишине зимнего леса раздался пронзительный, режущий слух рваный звук.

Дзинь.

Толстая воловья жила на старых гуслях, висящих за спиной Бояна, лопнула сама по себе. Без чужого касания. Оборванная струна медленно скручивалась, умирая, издав напоследок долгий, тоскливый, ноющий стон, похожий на сдавленный человеческий плач.

Боян медленно поднял лицо, обращая белые, незрячие бельма к небу. Туда, где высоко над зубчатыми башнями брошенной Цитадели, пожирая облака, медленно и неотвратимо разрастался плотный купол черного тумана.

— Слушай, — тихо, почти шепотом сказал старец, не опуская головы. — Слушай, как рвется ткань Яви. Камень мертв. А без его Света у нас осталась ровно одна луна.

Он перевел дыхание, крепче сжав суковатый посох.

— Через луну Пустодушный выстудит этот мир до самого дна. До последней травинки. Корни земли промерзнут и обратятся в прах.

Боян устало опустил подбородок на впалую грудь. Поправил съехавший перьевой плащ.

— Мы проиграли.

Глава 2. Остывший горн

Хруст. Тяжелый, вязкий хруст больного, промерзшего насквозь снега под окованными сапогами.

Лес вокруг стоял мертвый, выстуженный до самых корней. Стволы вековых сосен покрывала серая, шелушащаяся плесень, похожая на струпья. Небо давило на облысевшие макушки деревьев плотным свинцовым брюхом, лишая мир теней и полутонов. Боян Чернодрев отстал еще у кромки, тяжело оперевшись на свой суковатый посох, и бросил им вслед хриплое: «Идите. Запутаю следы в песнях».

Триада брела на север.

Весна переставляла обмороженные ноги слепо, механически, точно заведенная кукла из мертвого дерева. Ее немигающий взгляд застыл на одной невидимой точке где-то далеко за горизонтом. Она не поправляла сбившуюся на худое плечо шаль, не смахивала налипший снег с поседевших прядей. Ее разум, контуженный пустотой, все еще блуждал там, в шкуре лесной Хтони, наотрез отказываясь возвращаться в выстуженную Явь.

Радим шел впереди, тяжело пробивая грудью и коленями рыхлые сугробы.

Кузнец сутулился. Его широкие, как дверной косяк, плечи обвисли под невидимым гнетом. С каждым вязким шагом кожаный шнурок на шее натягивался, врезаясь в натертую кожу, и мертвый Осколок Алатыря тяжело бил по ключице.

Удар. Удар. Глухо, в такт сбившемуся шагу.

Раньше камень был невесомым сгустком белого пламени. Он грел сквозь любую ткань. Он вел. Теперь это был пористый, уродливый кусок черного шлака. Он весил, как пудовая гиря. Камень терся о голую кожу под распахнутым воротом грубой рубахи, сдирая ее до липкой сукровицы. Черная, жирная сажа расползалась по груди Радима, въедаясь в поры, пачкая тело грязью, которую не смыть водой.

Кузнец тяжело выдохнул. Густой пар изо рта тут же осел колючим инеем на бороде. Он не пытался снять камень. Он нес его на шее как приговор. Свой собственный, вынесенный самому себе. Стержень внутри него погнулся, пошел глубокими трещинами. Истина сгорела, оставив после себя лишь горький привкус пепла на пересохших губах.

Ярополк остановился, тяжело привалившись здоровым плечом к стволу.

Княжич не произнес ни слова — берег скудное тепло в легких. Он просто поднял левую руку, стиснув челюсти от боли в раненой правой, и указал подбородком на заснеженный холм между торчащими корнями поваленного дуба. Из-под глубокого сугроба едва виднелся почерневший венец старой охотничьей землянки.

Радим проследил за его взглядом. Молча, коротко кивнул.

Они спустились в овраг, скользя сапогами по обледенелым корням. Ярополк навалился плечом на низкую, сколоченную из неровного горбыля дверь. Та поддалась не сразу, вросла в лед. Князь нажал сильнее, выдохнул сквозь зубы. Дверь содралась с места с сырым, протяжным скрипом, осыпав их трухой.

Внутри пахло гнилой хвоей, застоялой мокрой землей и мышиным пометом. В центре тесного, промозглого пространства чернел сложенный из дикого камня очаг, полный старой золы. Под низким потолком висели пучки давно истлевших, потерявших цвет и запах трав.

Ярополк, придерживая искалеченную руку на весу, провел Весну в самый дальний, защищенный от сквозняка угол. Осторожно усадил ее на кучу слежавшегося, колючего лапника. Стянул с себя рваный, промерзший до хруста плащ и укрыл знахарку до самого подбородка. Весна даже не моргнула, продолжая смотреть в бревенчатую стену.

Радим тяжело, с хрустом в суставах, опустился на корточки у очага.

Тишина в землянке сгустилась, стала липкой. Она не давала отдыха, не приносила покоя. Это была токсичная, плотная тишина, в которой каждое несказанное слово весило больше удара кузнечным молотом по наковальне. Радим не смотрел на Ярополка, уставившись на серые угли. Ярополк не смотрел на Радима, привалившись спиной к стене. Между ними, прямо на затоптанном земляном полу, лежал невидимый, все еще истекающий кровью труп их былого братства. Предательство в кузне. Холодный лязг кандалов на запястьях. Выдача Очистителям.

Воздух в срубе казался таким густым, что его можно было резать ножом.

Радим медленно стянул с плеча походную суму. Пальцы слушались плохо. Покопался внутри, шурша припасами, достал кусок чистой суровой холстины. Положил на колено.

Затем поднял тяжелый взгляд и посмотрел на правую руку Ярополка.

Княжич стоял у стены, часто и мелко дыша. Его ладонь представляла собой сплошное кровавое месиво. Кожа осталась там, на вымороженной рукояти тесака. Открытое, пульсирующее мясо сочилось темной, густой сукровицей, которая медленно застывала на морозе, покрываясь мутной пленкой. Пальцы князя спазматически дрожали, не подчиняясь воле. Запах свежей железистой крови перебивал вонь гнили.

Кузнец молча встал. Подошел к мертвому очагу. Нагнулся и зачерпнул широкой ладонью горсть сухой, серой золы, оставшейся от костров прежних хозяев. Зола была ледяной.

Радим шагнул к Ярополку. Протянул руку ладонью вверх. Ни просьбы, ни приказа.

Ярополк посмотрел в серые, пустые глаза кузнеца. В них не было ни злорадства, ни сочувствия. Только глухая усталость. Князь сглотнул сухой ком в горле и медленно, преодолевая дрожь, вложил свою освежеванную кисть в мозолистую ладонь Радима.