Денис Поздняков – глушь (страница 2)
Он скорым шагом, держась за затылок, спустился с крыльца и побежал к столбу. Добравшись, он облокотился о подпору и собрался основательно отдышаться. Поднял взгляд вверх, и его замутило от его высоты, точно опять ударило по затылку, только удара он не почувствовал, да и рука его прикрывала тыл битого черепа. Он опустил голову и его обильно вырвало. Почему-то это привело его в лютую ярость. Он с размаху стал пинать ногами по ненавистному стояку. Послышался раскатистый треск. Курицын снова поднял голову и разглядел на самом верху мачты, выше лампы фонаря, конус советского громкоговорителя. Фонарь заморгал красным, разбрызгивая похожую на вулканическую лаву материю, во все стороны, в такт музыке. Из рупора послышалась песня, сиплая, будто на подсолнечном масле жарят водянистые котлеты:
«Цыпленок жареный
Цыпленок пареный,
Пошел по улице гулять.
Его поймали,
Арестовали,
Велели паспорт показать.
Паспорта нету -
Гони монету.
Монеты нет – снимай штаны.
Цыпленок жареный,
Цыпленок пареный,
Штаны цыпленку не нужны».
Курицына снова вырвало, на этот раз – прямо на себя. Казалось, что его тошнит вязким рыжим пламенем на штаны, во все раскоряченные стороны, выжигая округу. Ногам стало горячо. Он моментально сбросил с себя брюки. Потрогал лоб. Тот на ощупь напоминал выпуклую лампу накаливания. Курицын начал плевать на ладони и прикладывать ко лбу, пока во рту не стало сухо. Затем осмотрел брюки; те были обильно забрызганы какой-то красноватой и плодородной рвотой, похожей на глину. На лбу выкорчёвывало наружу, до ожогов, плоды пота, как волчью ягоду. Курицын свернул брюки и рванулся к пруду затираться и охладиться. В ушах, словно стекловата, чесалась только что услышанная песня. После начальных строк эту пластинку заело со скрипом и треском. К его облегчению одно ухо окончательно заложило, а во втором булькало, будто совсем издалека.
Через минуту Курицын уже мылся в зеленоватой воде. Его начало понемногу отпускать. Он застирывал брюки, но те ни в какую не отвергали его утробные выделения. Курицын посмотрел на часы; прошло лишь двадцать минут. Он вывернул брюки наизнанку, осмотрел их – вроде лучше.
Вдруг он услышал шорох, осмотрелся, не желая принимать его за реальность. На противоположном берегу хлебала воду собака.
– Да ну нафиг, пойду, просушусь, – успокоил он себя и метнулся в сторожку.
Когда он зашёл, напарника не было. Он взял палку и зачем-то повозил ею в яме в полу. Никого. Он осторожно выглянул за дверь и опять услышал репродуктор. Тот дико хрипел, речь было не разобрать. Фонарь уже погас.
– И как это всё понимать? Вот хмырь! Наверное, домой поехал отсыпаться! – негодовал Курицын. – Фонарь! – вдруг вспомнил он. – На зарядку надо поставить, а то ночью ноги поломаем.
Он воткнул устройство в гнездо на стене, однако индикатор не зажёгся. Курицын засуетился по комнате, без особого успеха. Электричества нигде не было. Он вышел во двор, заметил свободную розетку у знакомого столба и, не раздумывая подсоединил прибор. Помогло.
Через время зазвонил будильник, а это значит надо звонить на базу. Он зашёл в сторожку, набрал короткий номер и выпалил:
– База! Это дальняя зона, всё в порядке, отбой! – и положил трубку.
Через секунду он услышал звонок:
– Какое в порядке? Где Смирнов? Почему у вас посторонние шляются, ты кто вообще?
– Охранник Курицын, – какая-то мышь пробежала по его горлу.
– Какой нахрен Курицын, ты кто вообще такой, ты куда звонишь? Сейчас подъеду, разберёмся. Жди!
Мышь из горла снова пробежала туда и обратно, выскребая пищевод. Курицын подошёл к любимому углу зоотехника и густо закашлялся, выворачивая наизнанку лёгкие.
«Смирнова надо найти», – плясало в его голове, – «иначе хана!» Хотя с другой стороны, он сделал обход, да не весь, но обход. А куда там Смирнов подевался? Да может с местными водку пьёт, я то на месте. Хотя, как на месте? Ну, нарушил инструкцию. С кем не бывает. Только вот напарник исчез.
Курицын надел заблёванные штаны и вышел во двор. Там мелко моросило. Солнце, как варёная луковица, тошнотворно покалывала глаза. Луковый дождь пытались клевать местные голуби, выставив крылья в стороны и передвигаясь таким образом. Он побежал по периметру зоны, заглядывая за строения.
Честно говоря, он и не надеялся никого найти. Было понятно, что его напарника здесь нет. Но да даже если и нет – надо искать его, надо делать что-то, надо вымучивать свою работу, надо пытаться, не смотря ни на что. И тогда может быть смысл и придёт, а придёт он обязательно.
Иногда хочется всё бросить и убежать, скрыться, но это бывает только когда страшно. Ну и что! Вот сейчас страшно, а ему сейчас, в данную минуту немного безразлична эта порция немного подгнившей оторопи.
«Нет, я такого не ем», – подумал он.
Пришла в голову мысль попинать ещё раз тот проклятый столб. Под музыку и искать веселее. Он вышел к сторожке. Фонарь не горел. Из громкоговорителя доносилось лишь какое-то бульканье. Он прижался спиной к мачте и усердно лягнул. Лампа заморгала привычным красным, динамик кашлянул и послышалось:
«…исполняет хор Красного Знамени, имени Ворошилова!»
Заиграла мелодия, Курицын узнал мотивы Шостаковича. Заголосил запевала-пионер, звонко, словно его окунали в прорубь…
«Глянешь на солнце – и солнце светлей,
Глянешь под ноги восклицательных камней.
Глянешь – и иди,
и не забудь свой оглядыш
Отскрести от окрестности!»
Потом пролился остальной хор, немного по-девчачьи, разливая юношеский задор по ушам, словно газировку с сиропом из разливочного автомата. Каждую строку небрежно, немного не попадая в такт, подчёркивала литавра, выходя из динамика, будто вьюга, наваливаясь на следующие строки:
«Жить очень нужно, вшей переможем,
Только с осадков – нам хлебные крошки.
Весел напев городов и полей.
Весел и перв полнолукий еврей.
Весел и мёртв и родён Протосталин.
И сеял смерть Ворошилов местами!»
Музыка, казалось Курицыну, имела свой маршрут, на пути которого он поимел наглость стоять. Смутившись, он отошёл за динамик, чтобы это проверить. Там же услышал лишь фонящий свист. Фонарь выцвел и ронял на землю только крошки, словно из-под драчового напильника, которые принялись лихо кружить, как навязчивая мошкара. Несколько крох попало Курицыну в глаза, когда тот задирал голову вверх. Он начал тереть это месиво глазной слизи и отработанной металлической крупы. И сразу увидел Смирнова.
Тот плёлся ему на встречу с перевязанной головой, понуро глядя вниз, и со злости пиная какой-то мусор.
– Ты где был? – взволновано и с вызовом спросил Курицын.
– Мне крыса ухо покусала. К местным бегал, чтоб обработали. Как я этих тварей ненавижу.
– Местных? – не понял Курицын.
– Крыс, – пояснил тот. – Что их ко мне влечёт? Уже который раз кусают. А эта особая крыса. Она не боялась. Все они бояться – а она нет! А может она уже перестала быть крысой, взяв это взаймы у кого-то. Крыса – должник. Может когда крыса не боится – она становится кем-то из нас, а кто-то из нас становится крысой. Теперь я их бояться буду до конца…
– Так Смирнов спокойно, тебя в натуре крыса укусила? Это точно крыса? – тряс его за плечи Курицын. – Что за ересь ты несёшь?
– Точно. Я за газетой полез и подполз к ней близко, а она, распирая горло как завизжит! Бросилась на меня, и прямо за мочку уха – хвать! – он потрогал бинты. Гримасу его слегка повело от боли или от воспоминаний. – Вот что я ей сделал?
– А что у тебя с глазами? – Смирнов перевёл разговор с неприятной для него темы, взглянув на напарника. – Какие-то чёрные точки, как у моего бывшего кота, когда он болел. – Напарника снова повело в сон.
– Всё хорошо, проморгаюсь, – ответил Курицын. – Пошли, тебя ищут.
Они вошли в сторожку. В ней телефон наполняло и стравливало звонким всхлипом в воздух. Курицын снял трубку и представился:
– База, база! Дальняя зона на связи. Смирнов на месте. Посторонних на территории не обнаружено.
– Курицын! Какая база? Это ближняя зона! Короче, расклад такой: Смирнов… он нашёлся?
– Да, да… Всё в порядке, травма небольшая…
– Некогда об этом! Пусть сидит лечиться у телефона и никуда не выходит! Передай ему! А ты дуй к нам на ближнюю зону, помощь твоя нужна. Отбой.
В этот раз в трубке хрипело, как в рации, гудков не было.
– Эй, меня кто-нибудь слышит? – поинтересовался Курицын.
– Ты совсем дебил что ли? Бегом к нам, мы ждём! – раздалось из аппарата, только из микрофона, а не из динамика.