Денис Пеков – Последний город (страница 6)
Все они умерли.
Лия почувствовала, как внутри всё похолодело, сердце сжалось от предчувствия беды.
— Почему?
— Потому что голос никогда ничего не просит бесплатно. За ним всегда следует плата.
В комнате повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь редкими ударами её собственного сердца.
Наконец, Инквизитор медленно поднялся со стула и подошёл к окну. За мутным стеклом клубился густой, непроницаемый туман, окутывая город, словно живое существо. Он смотрел на него так, будто пытался разгадать какую-то тайну, будто в этом тумане было нечто большее, чем просто атмосферное явление.
— Ты ведь думаешь, что я убил Майкла, не так ли?
Лия ничего не ответила, не в силах ни подтвердить, ни опровергнуть его слова.
— Я действительно приказал его казнить. Но не потому, что ненавидел его. А потому, что слишком поздно понял, что уже не могу его спасти от того, что его ждало. Мой приказ был последним отчаянным актом.
Вдруг где-то далеко за внешней стеной города раздался глухой, раскатистый удар, словно что-то огромное и тяжёлое столкнулось с камнем.
Потом ещё один, более отчётливый, сотрясший воздух.
Дом Инквизиции слегка дрогнул, и пыль посыпалась с потолочных балок.
Лия вопросительно посмотрела на Инквизитора, но он даже не обернулся, продолжая смотреть в туман. Его лицо оставалось бесстрастным.
— Каждую ночь. Одно и то же, — произнёс он спокойно.
— Что это? — спросила Лия, её голос был полон тревоги.
— Они проверяют, держится ли ещё Стена.
— Кто? — этот вопрос прозвучал почти отчаянно.
Инквизитор впервые за весь разговор замолчал надолго, словно решая, стоит ли продолжать, или же некоторые вещи лучше оставить в тайне.
Потом он медленно надел свою маску. Тяжёлую, безэмоциональную маску, которая скрывала его лицо и, казалось, весь его внутренний мир. Будто этим жестом он давал понять, что разговор, по крайней мере, в этой его части, закончен.
— Пока тебе лучше этого не знать.
Он подошёл к двери, словно намереваясь закончить встречу.
— И ещё... никогда больше не ходи туда одна.
— Куда? — Лия не понимала, о чём он говорит.
— В церковь.
Лия тихо, почти шепотом, произнесла то, что не давало ей покоя:
— Но её больше нет. Она исчезла.
Инквизитор посмотрел на неё так, словно услышал самое страшное и непоправимое признание за весь этот вечер, словно эти слова изменили всё. В его взгляде промелькнула тень сожаления.
— Именно поэтому... ты и не должна.
Он почти буквально вытолкнул её за дверь, не дав произнести ни слова.
Тяжёлые створки двери с лязгом захлопнулись за её спиной, отрезая её от мира Инквизитора.
В этот самый момент город погрузился в кромешную тьму.
Погасли все фонари.
Абсолютно все. На несколько, бесконечно долгих секунд.
И в этой полной, обволакивающей темноте Лия снова услышала тот самый шёпот.
Совсем рядом.
— Он тоже лжёт.
Когда фонари вновь загорелись, озаряя улицу жёлтым светом, она была пуста.
Но на мокрой от сырости каменной мостовой остались влажные следы.
Очень большие.
Будто кто-то босиком прошёл по улице, оставив за собой эту зловещую отметку.
И исчез в ночной мгле.
Интерлюдия 1
Глубоко под поверхностью земли, где не достигали ни солнечный свет, ни свежий ветер, ни течение времени в привычном его понимании, простирался бесконечный коридор. Он уходил в беспросветную, осязаемую темноту, и лишь редкие, тускло мерцающие лампы, вделанные в потолок, выхватывали из этой мглы небольшие, болезненно жёлтые круги света. Воздух здесь был на удивление сухим, тяжёлым и пропитанным стойким запахом старого, окислившегося металла, густой вековой пыли и чем-то ещё — едва уловимым, острым запахом озона. Этот запах был безошибочным признаком работы давным-давно забытых, но всё ещё функционирующих машин, чьё назначение было теперь известно, возможно, лишь этим тринадцати.
В самом конце этого мрачного, монотонного коридора, который, казалось, вёл в никуда, находилась массивная дверь, сделанная из тёмного, необработанного металла. За ней не было привычного мира, не было ни шумного города с его суетой, ни защитной Стены, что ограждала остатки человечества от внешнего хаоса, ни даже вечно окутывающего мир Тумана, наполнявшего собой каждую щель и провал. За этой дверью царила лишь абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая только монотонным гулом оборудования.
Вокруг длинного, грубо сколоченного металлического стола, стоящего в центре просторного, но аскетичного помещения, сидели тринадцать человек. Или точнее, тринадцать фигур. Все они были одеты абсолютно одинаково — в тяжёлые, тёмные балахоны из грубой, жёсткой ткани, которые спадали почти до самого пола. Эти балахоны полностью скрывали очертания плеч, рук и тел, делая каждую фигуру безликой и универсальной. Глубокие капюшоны были надвинуты так низко, что полностью прятали лица, оставляя вместо них лишь чёрные, непроницаемые провалы. Вглядываясь в них, невозможно было определить, кто стар, кто молод, мужчина перед тобой или женщина. Они казались не живыми людьми, обладающими индивидуальностью, а скорее безликой частью самого помещения, неотъемлемым элементом этой подземной структуры, воплощением её холодной, неумолимой логики.
Перед каждым из них, прямо на металлической поверхности стола, стоял монитор. Все они были старые, громоздкие, с выпуклыми стеклянными экранами и толстыми, потемневшими от времени пластиковыми рамками. На некоторых корпусах виднелись глубокие царапины, словно оставленные когтями неведомого зверя, на других проступали отчётливые следы ржавчины, говорящие о годах службы и отсутствии бережного ухода. Изнутри каждого монитора доносилось мерное, низкое гудение вентиляторов, создававшее фоновый шумовой аккомпанемент, который сливался с общим фоном помещения.
Все тринадцать экранов светились одинаковым, неестественным, болезненно зелёным светом, отбрасывающим призрачные блики на тяжёлые балахоны. На них хаотично двигались тонкие, пульсирующие линии, мелькали ряды цифр и незнакомые, сложные символы, значение которых было понятно лишь этим тринадцати. Иногда изображение на экране дрожало, словно под воздействием невидимых импульсов, и тогда зелёные точки расплывались по стеклу, создавая сюрреалистические узоры, прежде чем снова собраться в чёткие линии и символы.
На стене, прямо за столом, располагалась ещё одна панель — гораздо более крупная, чем индивидуальные мониторы. Она была разделена на тринадцать аккуратных секций, каждая из которых соответствовала одному из сидящих. Внутри каждой секции медленно, но неумолимо менялись цифры, обновляясь с завидной периодичностью, отражая какие-то важные, но неизвестные внешнему наблюдателю показатели.
01 — 78,4
02 — 81,2
03 — 76,9
И так далее, по порядку, отражая неумолимую работу невидимого механизма.
Только последняя строка, тринадцатая, отличалась от остальных. Она зловеще мигала, привлекая к себе внимание своим нестабильным, прерывистым свечением:
13 — 42,1
Атмосфера в помещении была наполнена напряжённым ожиданием. Тишину, казалось, можно было потрогать. Её нарушал лишь тихий, едва слышный треск динамиков, расположенных где-то высоко, и монотонное, равномерное гудение старых, изношенных приборов, продолжающих свою работу несмотря ни на что.
Наконец, молчание было нарушено. Из-под первого капюшона донёсся спокойный, ровный голос, лишённый всяких интонаций, словно его произносила машина:
— Первый Контур?
Из-под второго капюшона, без малейшей задержки, последовал такой же бесстрастный ответ:
— Стабилен.
— Второй? — вновь прозвучал первый голос.
— Стабилен, — подтвердила следующая фигура.
— Третий?
— В пределах нормы. Незначительные флуктуации, не выходящие за критические значения.
Голоса всех членов Совета звучали почти одинаково, монотонно и бесцветно. В них не было и намёка на эмоции, на индивидуальные черты, лишь холодное изложение фактов. Это ещё больше подчёркивало их отстранённость, их роль безличных хранителей неких систем.
Четвёртый. Пятый. Шестой. Один за другим они монотонно называли показатели, которые появлялись на их экранах. Никто из них не смотрел друг на друга, не пытался уловить взгляд соседа. Их взоры были прикованы исключительно к экранам, к мерцающим зелёным линиям и бегущим цифрам, словно в них заключалась вся суть их существования, вся их правда.