Денис Нижегородцев – Край биографии (страница 11)
Расправа над городовым привела к облавам на кабаки и придорожные гостиницы, проверке документов у беспаспортных и прочим усилениям режима. Как только император отбыл в столицу, началась охота. Правоохранители свирепствовали и на выставке, и на ярмарке, и в самом городе. Местным городовым были приданы командированные из Москвы и Петербурга, а также жандармы. Особый режим затронул судебных приставов, присяжных поверенных, швейцаров гостиниц, служащих пароходных контор и кондукторов трамваев. Обыватели, наблюдая за происходящим, испытывали смешанные чувства. Кто-то ощущал себя в большей безопасности, чем раньше, но недовольство облавами тоже росло.
В этот момент у одной из ярмарочных лавок раздался оглушительный свист, торговля в очередной раз встала, а за вероятным душегубом припустил отряд полицейских:
– Держи его! Это он!
Местный приказчик – разумеется, желая помочь правоохранению, – принялся размахивать лопатой, как бы случайно сбил с ног одного из городовых, затем неловко задел стропы шатра, натянутого над торговыми рядами, а уж тот погреб под собой остальных. Разумеется, приказчику пожелали окончить дни в Сибири, но поздно: негодяй воспользовался всеобщим замешательством и удрал.
Среднего роста, коренастый и чумазый бородач – он мог бы сойти за крестьянина, мелкого торговца, ну или бандита. После погони думал отсидеться за углом отдаленного корпуса выставки, но уже там нос к носу столкнулся с новым препятствием – человеком в восточном одеянии: нарядный халат, тюрбан на загорелой голове, а в руках изогнутый кинжал, которым инородец играл с лучами майского солнца. Бородач едва не налетел на лезвие, выругался по матушке и думал уже повернуть назад, навстречу прежним преследователям. Но восточный человек достал из-за спины, где лежала груда фруктов, спелый яффский апельсин и, указав бородачу за спину, принялся чистить фрукт острием клинка. Бородач, едва не поскользнувшись на апельсиновой корке, бросился к груде фруктов.
Через минуту на том же месте стоял всклокоченный городовой и пытался добиться от араба хоть слова по-русски:
– Не видал, куда чумазый побежал? А? Ты глухой?!
Но собеседник лишь буравил его глазами, разрезал клинком очередной апельсин и отправлял мякоть в рот.
– Тьфу на тебя! – разозлился страж порядка и, не дождавшись ответа, побежал дальше.
Еще через пару минут из-под груды фруктов выбрался чумазый бородач. С трудом перевел дух, будто все это время задерживал дыхание. Дождался, пока мавр окончит трапезу, и сунул ему в освободившуюся руку несколько монет. После чего на лице торговца впервые заиграла улыбка.
Деньги были сильной стороной беглеца. Обогнув фруктовые ряды и богатейшую коллекцию ивановского ситца, он зашел в магазин готового платья. А вышел оттуда уже во всем новом, одарив прежней одеждой еще более чумазого забулдыгу, что храпел неподалеку в обнимку с четвертью[23].
Заключительной точкой маршрута стала забегаловка под нехитрой вывеской «У Митрича». Бородач не стал мелочиться, заказал сразу штоф хлебного вина. Сел у мутного окна и принялся потягивать пойло, не удосуживаясь даже закусить.
– Чего горюешь, Бухарик? – произнес Митрич, неприятно скалясь.
В этот момент с улицы донесся крик мальчишки: «Покупай, не скупись! Подробности расправы над важным чином!»
Гость с силой трахнул кулаком по столу, осушил штоф и тут же потребовал новый.
– Бухарик, тебе не хватит? – вновь оскалился трактирщик.
Но бородач лишь неопределенно мотнул головой.
– Чего, говорю, нос повесил? – приставал Митрич. – Али тебе жалко того фараона[24]?
Терпение чумазого лопнуло. Он встал во весь рост и выдавил из себя с угрозой:
– Али я тебе глаз натяну на одно место?
Мужики схватились за грудки.
– Еще хоть слово про него скажешь… – пригрозил посетитель.
– Да ты и сам, не ровен час, из фараонова племени! – предположил в ответ Митрич.
В результате оба получили по фиолетовой отметине под глазом: трактирщик – под левым, бородач – под правым. Только Митрич теперь молча протирал стаканы, а Бухарик продолжил пить, хмуро глядя в мутное окно, за которым едва ли что-то было видно.
Схоронили городового на Петропавловском кладбище. Ратманову не исполнилось и пятидесяти, но за годы службы Константин Иванович не раз рисковал жизнью ради спокойствия нижегородцев и ни разу не запятнал чести мундира. На прощании выступали сослуживцы и все высокие чины: губернатор Баранов, начальник военного гарнизона Шелковников, полицмейстер города Яковлев и полицмейстер выставки Таубе, начальник губернского жандармского управления Куртьянов и другие.
«Такого не должно было случиться! – негодовал Баранов. – А мы никогда не смиримся с невосполнимой утратой…»
«Константин Иванович был примером для всех!» – вторили ему оба полицмейстера.
«Убийство Ратманова – это очевидный вызов для нас», – жандарм воспользовался трагедией, чтобы напомнить о тяготах службы своих подопечных.
Заодно рассказал, что за порядком в Нижнем и окрестностях в дни работы выставки и ярмарки следили несколько тысяч человек: 840 городовых и 92 околоточных из местных, четыре сотни прикомандированных из Петербурга, Москвы и Варшавы, сотня чинов речной полиции, а также казаки, военные и добровольцы, набранные отовсюду Бугровым. Миллионер тоже присутствовал на похоронах, но стоял в стороне и помалкивал. Могло даже показаться, что он был недоволен словами, обращенными к безвременно ушедшему.
Неподалеку стоял и единственный сын покойного – тринадцатилетний гимназист Георгий. Маленький, щупленький, в кругленьких очочках, – за три года он так и не вырос, а зрение посадил на почве любви к книгам, заменившим ему дворовые игры. Словом, пошел не в отца, что с трудом складывал буквы в слова, зато легко разгибал подковы. К тому же великан Константин Иванович и не был биологическим родителем мальчика. Рядом с Жоркой стояла мать – такая же миниатюрная, как он сам. Вся в черном, она лишь изредка вынимала руку из-под накидки, чтобы поправить его непослушные кудряшки, и шептала:
– Не плачь, сынок…
– А я не плачу, – тихо отвечал Георгий.
И правда – слез на его лице не было. Но было не по годам задумчивое и взрослое выражение.
– Все говорят, что папа был безупречным полицейским, – добавил он. – Но разве это что-то меняет? Его уже не вернуть. А справедливости нет…
Вскоре зарядил дождь. Время прощания сократилось. Все ушли, и у надгробного холма остались только Жорка с матерью да друг покойного отца, Сергей Пантелеевич Рябуха. Сжав кулаки, тот принялся выговаривать мальчику:
– Когда поймаем убийц, их в лучшем случае отправят на каторгу, на Сахалин. А они и сбегут оттуда, как крысы с тонущего корабля! Снова станут грабить, разорять, убивать. Дай-то бог, чтобы ограничились Хабаровском или Владивостоком. А могут ведь и вернуться, если местные…
Жорка молчал, потупив близорукий взгляд на могилу.
– Нужно прикончить их на месте! – заключил Рябуха с презрением, часть которого досталась даже гимназисту.
Следом сослуживец отца обернулся к матери Жорки и вдруг протянул ей несколько денежных билетов:
– Тут немного, но что есть… Обещаю взять вас на поруки полицейского управления…
Однако гордая женщина не приняла подарка и с высоко поднятой головой зашагала прочь:
– Лучше бы убийцу нашли! А мы не нуждаемся в ваших подачках!
Она звала сына с собой. Но тот не смог двинуться с места, продолжая смотреть на могилу. Рябуха тихо матюгнулся, отсчитал несколько купюр от той суммы, какую предлагал Жоркиной матери, и положил в карман гимназиста. Мальчик принял их столь же безропотно, как и все остальное. А полицейский побежал догонять вдову старого друга.
Лишь оставшись один, Георгий заплакал. Правда, насчет отсутствия свидетелей парень ошибся. Из-за ограды за ним наблюдал Бухарик. Горький проведывал на том же кладбище бабушку, Акулину Ивановну. А местные озорники издали тыкали в гимназиста пальцами.
Бухарик продолжил путь по самым неприглядным закоулкам и подворотням Нижнего Новгорода. То и дело пригибаясь под развешанным бельем, выслушал десятки историй о незавидной бабьей доле. Мужики же, как водится, были навеселе. Очутившись в Жандармском овраге – плохом районе, куда даже полиция старалась лишний раз не соваться, уловил грубый смех и обрывки фраз, выдававших недавних обитателей мест не столь отдаленных. Причем речь шла не о нижегородском остроге и даже не о владимирском тракте, по которому арестантов гнали в Сибирь, а о недавнем побеге с настоящей каторги.
Сквозь щель в изгороди удалось разглядеть трех здоровых мужиков, засидевшихся вокруг потухшего костра. Позади была ночь и обильные возлияния. Теперь бандиты вяло скалились несмешным шуткам друг друга.
– Слышь, Оглобля, а ты кашу пальцами ешь али как? – ухмыльнулся тот, что считал себя острословом.
– Али как, – ответил Оглобля, только чтобы отвязался.
– А каком кверху или каком снизу? – прицепился первый.
Глупая шутка вызвала глупый смех. Но его вовремя пресек подельник, выглядевший старше и опытнее других:
– Замолкли, оба!
Все притихли и насторожились, заслышав шорох с улицы – это Бухарик чуть не выдал себя.
– Оглобля, ступай, глянь, что там.
Бандит обошел двор, но бородача уже не было.
– Еще раз посмотри, бестолочь! – последовал грубый окрик.
А пока Оглобля осматривался, вожак продолжал: