Денис Нижегородцев – Край биографии (страница 10)

– А сколько сынку-то? Справится с преступностью на Всероссийской выставке?

– Жорке-то? – запутался простак-полицейский. – Десять лет минуло… Вот только отдал его в первый класс губернской гимназии. А потому быть ему не просто городовым, а начальником целой сыскной части! Умный шибко будет. И пущай не через три года, а через тридцать три, поставят его главным надо всеми нами! – пообещал Ратманов-старший.

– Хотелось бы верить, – вздохнул Владимир.

– Сомневаетесь? – расстроился городовой. – А ведь это чудо! Что сынка моего так просто – хвать – и взяли в гимназию-то… И без платы за учение. Ни у кого больше из наших орлов дети там не учатся. Будто кто за него словечко замолвил, да кто – ума не приложу!

– Чудо, не иначе! – согласился собеседник и поспешил откланяться. Даже не упомянув, что именно он, пользуясь влиянием Менделеева-старшего, попросил губернатора «за сына друга».

В столице Володю ждала еще более теплая встреча, особенно со стороны отца. Ученый настолько расчувствовался, что офицеру пришлось выдумать повод, как отсесть от него подальше.

– Прости, папа, но у меня, кажется, небольшая инфлюэнца[21]!

Дмитрий Иванович с явным неудовольствием пересел через одно кресло:

– Но ты рассказывай-рассказывай!

– А что рассказывать? Город как город. Стоит на двух реках. Но я занимался делами службы и почти ничего не видел.

– А ярмарку?

– Цветет и пахнет. Но слишком много, на мой вкус, полиции да азиатов…

– Вот! А я говорил! – закричал ученый. Но тут же перешел на доверительный шепот, вспомнив об еще одной азиатке: – Кстати, о твоей мусумне…

– Мусумэ, – поправил сын.

– Не важно… Что-нибудь слышно из Японии?

– Папа, это был временный контракт, который давно истек! Я тебя очень люблю… – заверил Владимир, хотя в его голосе прозвучала угроза. – Но если ты снова будешь возвращаться к этой теме, я буду очень зол.

– Эх! – Отец замолчал и жестом показал, что будет держать рот на замке.

Вдоволь наобщавшись с родителем, офицер добрался, наконец, до своей скромной квартирки на последнем этаже доходного дома неподалеку от Адмиралтейства. Сняв китель, плюхнулся на холостяцкий диван и впервые за долгое время позволил себе ненадолго расслабиться. Однако, бросив взгляд на выпавшие из кармана часы, немедленно поднялся и сел за письменный стол.

Как и в японском кабинете, стол в Петербурге был полон секретов. В верхнем ящике хранились донесения по службе, в следующем – семейная переписка, ну а в нижнем, запертом на ключ, находилось то, что не должен был видеть больше никто. Володя положил перед собой одно из писем отца. А затем вытащил перо и бумагу из нижнего ящика и принялся выводить неродным, непривычным для себя старческим почерком: «Здравствуй, Такушка! Милая моя родственница…»

От имени Менделеева-старшего он сообщал, что у семьи сменился адрес. И просил все последующие почтовые отправления направлять по нему. Добавив напоследок, чтобы невестка больше никогда не писала сыну: «Забудь о Володе! Контракт окончен. У него будет другая семья. А ты никому и никогда не рассказывай, что была ему женой и родила дочку. Поверь старику – на расстоянии в пятнадцать тысяч морских миль чувства живут недолго… Ну а я продолжу высылать каждый месяц необходимые средства!

Люблю тебя и нашу…» – в этот момент Владимир едва не проткнул пером плотный лист бумаги. Но взял себя в руки и дописал: «…внучку».

Запечатав послание, положил его в «семейный» ящик стола. На том роман Менделеева с японкой был завершен окончательно. Тем более что вскоре он действительно женится, и на этот раз по всем законам Российской империи, а еще через несколько лет, по столь же официальным данным, скончается от скоротечной инфлюэнцы.

Глава 4

Убийство на ярмарке

Что представляла собой нижегородская «ярмонка» 1896 года, а точнее, Всероссийская промышленная и художественная выставка, которая раскинулась неподалеку? Прежде всего, она впечатляла размерами, поскольку занимала огромную площадь в 80 квадратных десятин, что больше даже знаменитой выставки в Париже. При этом наша была уже шестнадцатой по счету. И если предыдущие проходили в столицах, то эта впервые разместилась в провинции. Хотя Нижний давно заслужил это. Если Питер называли головой России, Москву – сердцем, город на двух реках – ее карманом.

Решение об организации выставки приняли еще при ныне покойном Александре III. Министра финансов Витте назначили столичным куратором, а подготовкой на месте ведали губернатор Баранов и городской голова Дельвиг. В ярмарочный комитет вошли влиятельные купцы Морозов и Мамонтов, оба Саввы, а также Николай Бугров. Со дня на день здесь ждали нового императора, Николая II.

В центре выставки уже возвышался главный павильон – за рубежом такие зовутся дворцами промышленного труда. Это была огромная окружность с десятком входов и выходов, перевезенная с московской выставки 1882 года. Спустя годы павильон собрали заново и наполнили новым содержимым. Там было все: мебель, посуда, одежда, обувь, украшения и даже нефтепродукты – к примеру, асфальт. Среди ювелиров блистал Фаберже со знаменитыми яйцами. Не меньший ажиотаж вызвал «самоварный отдел», где из гигантского резервуара на двадцать ведер воды многочисленных зевак угощали чаем.

Кроме главного здания, было еще около пятидесяти павильонов, построенных на средства казны и вдвое больше частных. Все старались удивить посетителей. Среди экспонатов привлекал внимание храм из соли, а художественный павильон напоминал средневековый итальянский собор, заполненный изнутри… картинами художников-передвижников. Здесь впервые показали «Воззвание Минина» Маковского и «Взятие аула Ахульго» Рубо.

Из новинок науки и техники выделялся первый русский самодвижущийся экипаж Яковлева и Фрезе. В «водолазном отделе» обустроили бассейн, где через окошко публика наблюдала за прогуливавшимися по дну испытателями в ярких шлемах из красной меди. На крыше военного павильона работала голубиная станция: больше сотни птиц летали с почтовыми отправлениями в Москву, а в воздухе над ними парил аэростат. Была здесь и своя «Эйфелева башня». Конструкция инженера Шухова была пониже парижской, зато на ней стоял прибор, который транслировал в небе рекламу выставки.

28 мая состоялось официальное открытие, проникновенную речь держал министр финансов Витте: «Дорогие гости и экспоненты! Рад приветствовать вас на важнейшем событии, открывающем двери для демонстрации достижений нашей страны в торговле, науке, культуре и производстве. Мы должны показать всему миру силу отечественных производителей. Сделаем вместе шаг к светлому будущему России!»

Звучало громкое «Ура!». Сам царь наблюдал за происходящим с места для первых лиц империи. Однако вместе с гордостью наверняка испытывал и чувство тревоги. Огромная толпа, развевающиеся флаги – все это он когда-то видел в Оцу. А всего десять дней назад случилась Ходынская катастрофа[22], где больше тысячи верноподданных оказались затоптанными на торжествах, посвященных его коронации.

По слухам, перенос выставки в провинцию тоже был не от хорошей жизни. В последнее время традиционная ярмарка сбавляла обороты, и ей требовался новый импульс. Масла в огонь подливала и российская пресса. Тот же Алексей Пешков под разными псевдонимами – от Горького до «Некоего X» – описывал выставку, не стесняясь в выражениях. Даже привезенный из Парижа синематограф его не порадовал: «Вчера я оказался в царстве теней. Как странно там быть! Звуков нет, цветов нет. Все: земля, деревья, люди, вода и воздух окрашены в серый однотонный цвет. Это не жизнь, а тень жизни, и не движение, а беззвучная тень движения!»

Словом, пока одни радовались, другие находили во всем изъяны. Да вот еще какое дело: в первый же день выставки на Гребневских песках – острове посреди Оки, что узкой кишкой протянулся вдоль торговых павильонов, – нашли тело. А на второй и опознали – оно принадлежало городовому одного из ярмарочных участков.

Узнав о случившемся, руководство в лице городского полицмейстера Яковлева, полицмейстера выставки Таубе, начальника жандармского управления Куртьянова и губернатора Баранова засомневалось. По первости дело замяли, но тут же испугались и принялись слать реляции на самый верх – вплоть до Витте и самого государя императора. Уже совсем скоро о «преступлении века» знала вся ярмарка и весь город. В том числе мальчуган лет тринадцати, хотя на вид давали сильно меньше, что терся у сладких рядов товарищества Абрикосова. Гимназист подрабатывал разносчиком газет. Вернее, впервые решился переступить через природную застенчивость, добыл где-то «Нижегородский листок» и теперь неумело размахивал им, подражая бойким зазывалам:

– За ярмонкой найдено тело! Покупай, не скупись! Гайменники не посовестились и убили важного чина!

Но, как это порой бывает, газетчики ошиблись с личностью жертвы. Потому мальчонка и был абсолютно покоен: это точно не его отец, который привычно пропадал на службе. Гимназиста звали Жорой Ратмановым, был он сыном городового, а того как раз и нашли с проломленной головой на Гребневских песках. А ведь малец был небесталанный: кто знает, может, со временем сделался бы купцом, а то и миллионером, издателем газет и владельцем пароходов…