Денис Нивакшонов – Янтарный (страница 7)

— Нет, — Лёха ударил кулаком по карте. — Мы можем его заглушить.

Он посмотрел на Витька. — Ты сказал, что «Тиша» не выносит диссонанса. Мой крик по рации вчера нарушил его ритуал с отцом. Значит, нам нужно создать шум. Не просто крик. Системный, мощный, невыносимый для него шум.

Витёк медленно поднял на него глаза. В них загорелась искра понимания. — Джазмерзть… — прошептал он. — Ты хочешь устроить акустическую атаку?

— Именно. Ты же записал его голос, его «идеальную» частоту. Мы можем создать помеху. Подавить его.

— Это безумие! — воскликнула Катя. — Откуда мы возьмём такую аппаратуру? Чтобы заглушить… духа?

— Не духа, — поправил её Лёха. — Его канал вещания. Тот самый сигнал. Мы бьём не по нему, а по его средству доставки. — Он снова смотрел на Витька. — Ты можешь это сделать?

Витёк заёрзал. Технический вызов заставлял его мозг работать, вытесняя панику. — Теоретически… да. Нужен мощный генератор сигнала и усилитель. Но где их взять? У меня тут только хлам!

Лёха улыбнулся. Это была безрадостная, холодная улыбка. — У тебя есть карта. И мы знаем, где самое мощное и ненужное оборудование в посёлке.

Катя первой поняла его намёк. Её глаза округлились. — Ты имеешь в виду… радиорубку? На старой водонапорной башне? Но она заброшена с семидесятых!

— Там до сих пор стоит советский усилитель УНЧ-100, — сказал Витёк, и в его голосе зазвенел азарт. — Я видел! Мы с отцом лазили туда, когда я был маленьким. Он огромный! Но туда не подняться! Лестница напрочь сгнила!

— Есть пожарная лестница снаружи, — невозмутимо парировал Лёха. — Она ржавая, но выдержит, если лезть по одному.

— Это безумие! — повторила Катя, но уже без прежней уверенности. — А если нас поймают? Это же… вандализм!

— А что они нам сделают? — тихо спросил Лёха. — Посадят в тюрьму? Здесь скоро всем будет на всё наплевать. Они все уснут. Или сойдут с ума, как отец Вити.

Его слова повисли в воздухе. Альтернативы не было.

— Ладно, — сдалась Катя, пожимая плечами. — Значит, лезем на башню, чтобы включить радиохулиганскую станцию и устроить вой против призрака. Нормальный план. А что мы будем транслировать? Свой крик?

— Нет, — сказал Витёк, и его глаза загорелись. У него была идея. — Нечто более… подходящее. У меня есть кассета. Одна. Идеальная для этого.

Он порылся в ящике и достал потрёпанную кассету без всякой обложки. — Это… — он покраснел, — я записал «Алису»… концерт в Лужниках. 90-й год. Кинчев орет как ненормальный. Это… это полная противоположность тому сладкому голосу из эфира. Хаос. Ярость. Жизнь.

Лёха и Катя переглянулись. Это было гениально и безумно.

— Значит, решено, — Лёха посмотрел на часы. — Ждём до вечера. Идём ночью. Максимальная скрытность.

Они вышли из гаража. Было ещё светло. Посёлок лежал перед ними, тихий, пыльный, прекрасный в своём упадке. Но теперь они видели не дома и улицы. Они видели поле битвы.

По дороге домой Лёха заметил нечто, от чего кровь стыла в жилах. На крыльце одного из домов сидела девочка лет пяти. Она играла… в классики. Но не мелом на асфальте. Она прыгала по воображаемым квадратам, а рядом с ней, на скамейке, сидела её кукла. И на плече куклы лежала аккуратная, ровная полоска пыли.

Девочка смеялась. Она разговаривала с куклой, с воображаемыми подружками. Она была полностью погружена в свой идеальный, выдуманный мир.

«Тиша» менял тактику. Он больше не ждал, пока взрослые вспомнят прошлое. Он начал творить его для тех, у кого прошлого ещё не было. Для детей.

Лёха ускорил шаг. Они не просто спешили. Они бежали наперегонки со временем. И противник уже начинал их обходить.

Под колпаком

Вечерние сумерки сгущались над Янтарным, окрашивая посёлок в синие, тревожные тона. Воздух стал ионизированным, будто перед грозой, которой не суждено было начаться. Трое собрались в гараже у Вити в последний раз перед вылазкой. Атмосфера была похожа на штаб перед десантом в тыл врага.

Витёк раскатывал на столе схему водонапорной башни, нарисованную его же рукой со слов отца много лет назад. — Вот здесь вход. Заблокирован. Лестница наверх — вот здесь, снаружи. Ржавая, но, кажется, целая. Вот люк в машинное отделение. Вот — сама радиорубка. Усилитель вот тут.

Лёха изучал карту, его лицо было каменной маской. — Катя, ты — наблюдатель. Стоишь внизу, у подножия лестницы. Свистишь в это, — он протянул ей детский свисток на верёвочке, — если видишь кого-то. Любого.

— И что мне делать? Сказать, что мы тут радио ремонтируем? — съехидничала она, но свисток взяла.

— Кричи, что пожар. Поднимай панику. Что угодно, чтобы отвлечь внимание.

Он повернулся к Вите. — Ты — наш мозг. Ты знаешь, что делать с аппаратурой. Я — твои руки. Тащу, держу, подключаю. Всё, что скажешь.

Витёк кивнул, нервно покусывая губу. Он собрал в рюкзак паяльник, мотки проводов, кассету с «Алисой» и свою «палочку-выручалочку» — мультиметр.

— Готов.

Друзья вышли. Улицы были пустынны. Слишком пустынны для летнего вечера. Обычно в это время народ сидел на лавочках, кто-то шёл с рыбалки, ребятня гоняла в футбол. Сейчас — ни души. Окна в домах были темны, лишь в некоторых горел тусклый, желтоватый свет, похожий на свечение экранов старых телевизоров.

— Тише стало, — прошептала Катя, невольно прижимаясь к Лёхе.

— Не тише, — без эмоций ответил он. — Глуше. Как будто кто-то накрыл посёлок стеклянным колпаком.

Их шаги отдавались гулко, слишком громко для асфальта. Каждый звук казался вызовом, нарушением какого-то негласного правила.

По пути им попался почтальон, тётя Таня. Она шла своей обычной дорогой, но вместо того чтобы раскладывать почту по ящикам, она просто бросала пачки газет на крыльцо каждого дома. И делала это с каменным, отсутствующим лицом. Газеты падали в пыль, разлетаясь веером. Лёха наклонился и поднял одну. Это был свежий номер «Правды». Газеты, которая не выходила уже два года.

Он бросил её обратно, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Она тоже… — начала Катя.

— Да, — коротко бросил Лёха. — Все они. Он усиливает давление. Расширяет зону влияния.

Наконец друзья увидели её. Водонапорная башня. Высокое, кирпичное, мрачное сооружение, упиравшееся своим шпилем в потемневшее небо. Она стояла на отшибе, заросшая бурьяном, похожая на сторожевую башню забытой крепости. Наружная пожарная лестница висела на ржавых болтах, местами проржавевшая насквозь.

— О господи, — выдохнул Витёк, смотря наверх. — Мы никогда туда не заберёмся.

— Заберёмся, — твёрдо сказал Лёха. — Катя, пост.

Катя кивнула и отошла в тень развалившегося сарая, сливаясь с темнотой. Лёха первым схватился за холодные, шершавые перекладины лестницы. Она заскрипела, но выдержала его вес.

— По одному. Ты, только когда я буду на площадке, — приказал он Вите.

Подъём был адским. Металл крошился под руками, оставляя на ладонях ржавую труху. Они карабкались медленно, с остановками, прислушиваясь к каждому скрипу и стону металла. Лёха чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он не боялся высоты. Он боялся сорваться и подвести товарищей.

Наконец они добрались до площадки перед люком на верхний ярус. Люк был заварен. Но в кирпичной стене рядом зиял пролом, оставленный кем-то из мародёров много лет назад.

— Вот и вход, — прошептал Лёха и пролез внутрь.

Витёк последовал за ним. Они оказались в просторном, круглом помещении. Воздух был сухим и пыльным. Луна, выглянувшая из-за туч, бросала голубоватый свет сквозь разбитые окна-бойницы, освещая гигантские, похожие на органы, резервуары и трубы. И в глубине — заветную дверь с надписью «РАДИОУЗЕЛ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН».

Дверь не была заперта. Внутри пахло озоном, старым деревом и металлом. На столе под слоем пыли толщиной в палец лежали журналы радиодежурного, обведённые красными датами — 1978, 1979… И он — монстр. Советский усилитель УНЧ-100, огромный, как комод, с десятками ламп, ручек и стрелочных индикаторов.

— Вот он, красавец, — с благоговением прошептал Витёк, сдувая пыль с панели. — Работал на всю сеть репродукторов в посёлке. Мощности хватит, чтобы оглушить…

Он не договорил. Снизу, с улицы, донёсся резкий, пронзительный звук. Свисток Кати. Один короткий, отрывистый сигнал. «Тревога».

Лёха метнулся к пролому в стене и выглянул наружу.

Внизу, у подножия башни, стояла Катя. Она не убегала. Она стояла спиной к башне, и перед ней, на пустыре, медленно собиралась толпа.

Это были жители посёлка. Десять, пятнадцать, двадцать человек. Они выходили из своих домов молча, беззвучно, словно сомнамбулы. Их лица были пустыми, но движения — целенаправленными. Они образовывали живое кольцо вокруг башни. Среди них Лёха узнал почтальонку тётю Таню, соседа-алкаша, мать Вити… и своего отца. Пётр Иванович стоял в первом ряду, его милицейская форма выделялась на фоне других. Его лицо было каменным, невидящим.

Они не нападали. Они не кричали. Они просто стояли и смотрели. Сотни глаз, отражающих лунный свет, уставились на башню. На них.

— Что они делают? — испуганно прошептал Витёк, протиснувшись рядом.

— Оцепление, — хрипло ответил Лёха. — Они нас блокируют. Он знает. Он знает, что мы здесь, и что мы пытаемся сделать.

Свисток Кати смолк. Она замерла, как маленькая, тёмная фигурка, зажатая между кольцом Спящих и основанием башни.

«Тиша» не просто защищался. Он контратаковал. И использовал для этого самых близких им людей.