Денис Нивакшонов – Янтарный (страница 6)

Лёху парализовало ужасом. Это было здесь. В его доме. Оно добралось до его отца. Не через фотографию, не через мимолётное воспоминание. Оно вело планомерную атаку.

Он вспомнил слова Бабы Зои. «Дать ей то, что она хочет. Но не сном, а… новой пищей. Живой. Шумной.»

Лёха отшатнулся в свою комнату. Его взгляд упал на полку. На рацию. Его рука дрожала, когда он схватил её.

Он не стал вызывать Витю или Катю. Он с дикой силой нажал кнопку и поднёс рацию ко рту. И закричал. Не слова. Не связанные предложения. Он издал долгий, пронзительный, животный вопль. Крик ярости, страха и беспомощности. Крик, который резал тишину, как нож.

Звук из динамика рации был оглушительным в ночной тишине квартиры.

На кухне что-то упало. Лёха услышал резкое движение, лязг металла. Шипение радио оборвалось.

Он выскочил в коридор. Отец стоял посреди кухни, смотря на свои руки, испачканные в оружейной смазке. Ствол карабина лежал на полу. На столе не было пыли. Только тряпка и банка с маслом.

— Что это было? — голос отца был хриплым, но своим, живым. Он смотрел на Лёху растерянно. — Мне… показалось? Мне послышался какой-то крик…

— Это я, — тихо сказал Лёха, опуская рацию. — Мне… приснился кошмар.

Они смотрели друг на друга через порог кухни. В глазах отца была усталость и непонятливый страх. В глазах Лёхи — ледяная решимость.

Он больше не мог просто наблюдать. Он объявил войну. И его первым оружием стал крик. Хаос. Диссонанс.

Война началась. И поле боя проходило через сердце его собственного дома.

Трещины в реальности

Утро после ночного инцидента было серым и напряжённым. За завтраком царило гнетущее молчание. Пётр Иванович избегал взгляда сына, а Лёха делал вид, что увлечён тарелкой овсянки. Воздух был тяжёлым от невысказанного вопроса: «Что это было?» — и страха услышать ответ.

Первый звонок по рации раздался, когда Лёха мыл посуду. — Лёх, ты… ты в порядке? — голос Вити был сдавленным, испуганным. — Я вчера что-то слышал… помехи, а потом крик…

— Всё нормально, — коротко бросил Лёха, глядя на спину отца. — Проверка связи. Как у вас?

— У меня… кое-что есть, — Витёк перешёл на шёпот. — Я записал тот сигнал. Тот самый, из ДК. На чистую кассету. И… я его отфильтровал, убрал шумы. Лёх, там не просто голос. Там… там ещё кое-что. Встречаемся у меня в гараже. Срочно.

Лёха положил рацию и посмотрел на отца.

— Выхожу. К Вите.

— По делам? — не оборачиваясь, спросил отец.

— По делам, — подтвердил Лёха.

На пороге гаража его уже ждала Катя. Её лицо было бледным, под глазами — тёмные круги.

— Ты тоже слышал? — сразу спросила она.

— Слышал что?

— По радио. Ночью. — Она обняла себя руками. — У нас дома мама включает его на ночь, для фона. И… мне приснилось, что диктор стал говорить моим голосом. Пересказывать мои же дневники. Те, что я в седьмом классе писала. О том, как ненавижу этот посёлок. А когда я проснулась… радио всё ещё работало.

Она замолчала, сглотнув комок в горле. — Он знает о нас, Лёх. Он знает, что мы пытаемся ему противостоять. И он играет с нами.

Дверь гаража распахнулась, и появился Витёк. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. — Заходите быстрее.

Внутри пахло паяльником и стрессом. На столе рядом с самодельным магнитофоном лежала кассета с надписью «ДК_чистый_сигнал». — Садитесь, — сказал Витёк и нажал на кнопку воспроизведения.

Из колонок полился тот самый ясный, восторженный женский голос: «…и мы видим, как наши труды преображают родной посёлок! Уже в следующем году, по плану, начнётся строительство нового жилого микрорайона для работников завода „Металлист“ и…»

— Знакомо, да? — сказал Витёк. — А теперь слушайте дальше.

Он покрутил ручку на своём приборе. Голос дикторши стал тише, а на заднем плане, едва различимо, проступили другие звуки. Сначала это был просто шум. Потом Лёха и Катя различили в нём отдельные элементы.

Это был плач. Детский плач. И приглушённые, сдавленные крики. И скрип. Металлический скрип, как будто что-то тяжёлое и ржавое двигают по бетону.

— Что это? — прошептала Катя.

— Фон, — ответил Витёк, выключая запись. Его лицо было серьёзным. — Тот самый «шум зала». Только если убрать весь этот пафос и приторную сладость, остаётся… это. Боль. Страх. Отчаяние.

Он посмотрел на них. — Это не идеальное прошлое. Это прошлое, покрытое слоем лака и лжи. А под ним — всё то же дерьмо. Просто его предпочитали не замечать. «Тиша» питается не настоящими воспоминаниями, а их… сублимацией. Выбеленной, отутюженной версией. И ему неважно, что под ней. Лишь бы она была сладкой.

Лёха молча смотрел на кассету. Кусок пластика с записью голоса из прошлого вдруг стал страшнее любого очевидного кошмара. Это была разгадка. Не монстр, не призрак. Гигантская, коллективная ложь. Самовнушение целого посёлка.

— Значит, чтобы победить, нужно… показать правду? — медленно проговорила Катя. — Разрушить эту красивую картинку?

— Возможно, — сказал Витёк. — Но как? Кричать об этом на каждом углу? Нам никто не поверит.

— Не людям, — тихо сказал Лёха. Он поднял на них взгляд. — Ему. «Тише». Нужно показать правду ему. Он этого не выносит. Помните, в ДК? Моя рация, мой крик… это нарушило его иллюзию. Он отступил.

Внезапно дверь гаража с силой распахнулась. На пороге стояла мать Вити, заплаканная, с лицом, искажённым испугом.

— Вить! Вить, ты здесь! — она почти вбежала внутрь. — Я тебя везде ищу! С папой что-то не так!

— Что такое? — Витёк вскочил.

— Он… он с утра пошёл в гараж, на старый заводской участок. Говорит, что ему позвонили… из министерства! Что срочно нужны детали для какого-то важного заказа! Он достал свою старую спецовку, надел её… и он всё бормочет: «Все на трудовую вахту! Даёшь пятилетку в три года!». Он… он как будто с ума сошёл! Я его не могу остановить!

Витёк выскочил из гаража, не слушая больше никого. Лёха и Катя бросились за ним.

Они бежали по улице к территории заброшенного завода «Металлист». У ворот никого не было. Витёк, не раздумывая, рванул внутрь, к цеху, где раньше работал отец.

Дверь в цех была распахнута. Внутри, в полумраке, среди гигантских, застывших станков, покрытых ржавчиной и паутиной, металась одна-единственная фигура.

Это был отец Вити. В своей старой, некогда синей, а теперь выцветшей спецовке. Он бегал от одного станка к другому, дёргал рычаги, которые давно не работали, тыкал пальцами в мёртвые кнопки панелей управления.

— Не заводится! Чёрт! — он кричал в тишину цеха, и его голос отдавал металлическим эхом. — Конвейер встал! Бригадира сюда! Где формовщики?!

Он был в отчаянии. Пот струился по его лицу, смешиваясь с ржавой пылью. Он не видел их. Он видел другой цех — полный людей, грохочущий, живой.

— Пап! — закричал Витёк, подбегая к отцу. — Пап, очнись! Здесь никого нет! Завод закрыт!

Отец обернулся на него. Его глаза были дикими, невидящими.

— Закрыт? — он засмеялся, и это был страшный, надломленный звук. — Ты что, с дуба рухнул, пацан? Смотри! — он широко взмахнул рукой, указывая на пустой цех. — Полный ход! Работа кипит! Слышишь?

Он прислушался, и на его лицо наползла блаженная улыбка. — Слышишь? Гудят печи… стучат молоты… Это же музыка!

Витёк замер, слушая. Не было ничего. Кроме звенящей тишины. И тонкого, едва уловимого шелеста. Шелеста оседающей на всём вокруг пыли.

Лёха посмотрел на Катю. В её глазах читался тот же ужас. «Тиша» не просто усыплял. Он заставлял людей проживать свои самые яркие воспоминания, пока те не сходили с ума от несоответствия с реальностью.

И они поняли, что времени на раздумья у них больше нет.

Отчаянные меры

Вернуться в гараж после цеха было всё равно что войти в бункер после ядерного взрыва. Тишина здесь была оглушительной, давящей. Витёк сидел на ящике из-под инструментов, трясущимися руками зажигая паяльник, чтобы починить внезапно сломавшийся осциллограф. Его отец был дома, под присмотром матери и сильного успокоительного, которое нашла Баба Зоя. Но выражение лица Вити говорило, что он видел призрак, и этот призрак был его отцом.

— Он не узнавал меня, — прошептал он, не глядя ни на Лёху, ни на Катю. — Смотрел сквозь меня. Видел какой-то… конвейер. Другого человека.

Катя молча положила руку ему на плечо. Это был жест, несвойственный ей, и от этого — ещё более красноречивый.

Лёха стоял у стола, на котором лежала карта посёлка. Он был бледен, но собран. Ночной инцидент с отцом, а теперь и одержимость отца Вити выжгли в нём последние сомнения. Это была война на уничтожение.

— Они слабее нас, — неожиданно твёрдо сказал Лёха.

— Что? — Катя с недоверием посмотрела на него.

— Взрослые. Они… сломлены. У них нет будущего. Только прошлое. И «Тиша» находит в них благодатную почву. Мы же… — он обвёл взглядом их обоих, — мы его раздражаем. Наша злость, наш шум, наше нежелание играть по его правилам. Мы для него — как песок в шестерёнках. Он пытается нас перемолоть, но у него плохо получается.

— Отлично, — с горькой усмешкой бросила Катя. — Мы песок. А он — бульдозер. Чем мы ему можем помешать? Плевать на его шестерёнки?