Денис Нивакшонов – Янтарный (страница 4)

— Мы по поводу… — начал Лёха.

— Знаю, по поводу, — перебила его Баба Зоя. Она поставила на стол глиняную кружку с чем-то тёмным. — Спит народ. И не просыпается. И пыль на них оседает, ровная такая, не сдувается. Так?

Они переглянулись. Она знала.

— Это что, болезнь? — спросил Витёк, забыв про всякую осторожность. — Вирус какой-то? Или излучение?

— Глупее будешь — лысее, парень, — отрезала бабка. — Какое излучение? Это постарше твоих транзисторов будет. И не болезнь это. Болезнь лечат. От этого не вылечишься.

Она присела напротив них, костяшки её пальцев постучали по столу. — Земля тут такая. Спящая. Чуткая. Любит, когда на ней кипит жизнь. Шум, гам, работа. Заводы стучат, трактора пашут, люди снуют. Это ей в радость. Это её кормит. А как всё затихло. Как люди заунывали, затосковали о былом, будущего не видят. Земля голодная осталась. И потянулась она к тому, что осталось — к памяти людской. К той, что слаще. К той, что про «ах, как хорошо было». И кормится теперь этим.

Она сделала глоток из кружки. — Это не монстр, не призрак. Это — Тиша. Дух места. Он всегда тут был. Раньше он колыбельные нам пел, а теперь… теперь он сам уснуть хочет. И тянет за собой всех, в свой сон. В тот, где всё ещё колосится пшеница и дымят заводские трубы.

— То есть… это посёлок сам себя съедает? — тихо спросила Катя.

Баба Зоя кивнула. — Примерно так. Тиша собирает все самые светлые воспоминания, всю ту сладкую ложь, что люди про былое гонят, и ткает из них одеяло. Укутаться и заснуть. А люди… они батарейки в этой схеме. Чем их больше спит, тем крепче сон Тиши. И тем сильнее он становится.

— А пыль? — не унимался Витёк. — При чём тут пыль?

— А это пепел, — сказала Баба Зоя, и её голос стал ещё тише. — Пепел от сгоревшего прошлого. От тех самых воспоминаний. Они сгорают, отдают свою силу Тише, а пепел оседает на тех, кто их отдал. Метка такая.

Лёха молча переваривал услышанное. Его логичный ум отчаянно пытался найти рациональное зерно в этих сказках, но всё, что происходило, слишком хорошо ложилось на это объяснение.

— Как его остановить? — спросил он прямо. — Его можно уничтожить?

Баба Зоя усмехнулась, беззвучно, одними уголками губ. — Землю не убьёшь, милок. Её можно только успокоить. Дать ей то, что она хочет. Но не сном, а… новой пищей. Живой. Шумной. Непонятной ей.

Она посмотрела на Катю, на её вызывающую причёску и кожаную куртку. — Ей, к примеру, твоя злость не по вкусу. Или его, — кивок на Витька, — трескотня из ящиков. Она такой пищи не знает. От этого у неё, у Тиши, несварение может случиться.

Она встала и подошла к полке, взяла маленький холщовый мешочек. — Вот, — протянула она Лёхе. — Полынь да зверобой. Набить в карманы себе да своим близким. Не усыпит, конечно, если прямо захотят, но от щекотки в затылке спасёт. Мыслями о другом заставит.

Лёха взял мешочек. Он пах горько и сильно.

— И ищите, где он гнездится, ваш Тиша, — добавила она, провожая подростков к двери. — Где самые сладкие грёзы витают. Там его сердце и ищите. Только смотрите… не приглянитесь сами к этим грёзам. А то останетесь там навсегда. Со мной поболтать.

Она хитро подмигнула им, и в её прозрачных глазах мелькнуло что-то древнее и бесконечно печальное.

Они вышли на крыльцо, и дверь захлопнулась. Воздух снаружи показался невероятно свежим и холодным. Ребята молча пошли назад, к посёлку, каждый переваривая услышанное.

И только теперь Витёк, оглянувшись, заметил, что на крыше избушки Бабы Зои, на заборе, на сухих стеблях бурьяна — не было ни пылинки. Всё было вычищено, выметено, выскоблено до блеска.

Она вела свою войну. И теперь передала эстафету им.

Три мушкетёра с полынью за пазухой

Друзья шли обратно молча, у каждого в кармане лежало по маленькому холщовому мешочку, источающему горький аромат. Воздух после избушки Бабы Зои казался густым и тяжёлым, напитанным не столько мистикой, сколько неподъёмной ответственностью.

Первым не выдержал Витёк. — Ну и бред же она несла! — выпалил он, нарушая тишину. — «Дух земли», «кормится воспоминаниями»… Да это же первобытный анимизм! Наука такое не объясняет!

Он нервно теребил свой мешочек, словно пытаясь нащупать в нём рациональное зерно. — Должна быть какая-то физическая причина! Возможно, выделение газов из почвы, влияющих на нервную систему, или инфразвук от остановленных механизмов…

— А бульдозер? — тихо спросила Катя, не глядя на него. — Который сам приехал. Это тоже газы из почвы его завели?

Витёк замолчал, сражённый этим железным аргументом.

— Она не говорила, что это магия, — включился Лёха. Его голос был ровным, аналитическим. — Она сказала, что это «дух места». Это не бог и не демон. Это… свойство. Как закон природы, который мы не знаем. Как гравитация. Её тоже не видно, но она есть.

Он остановился и повернулся к друзьям. — Мы можем сколько угодно спорить, как это работает. Но мы видели симптомы. И она дала нам… не объяснение, а рабочую модель. И даже средство защиты. — Он похлопал себя по карману с полынью.

— Модель? — переспросила Катя, смотря с неожиданным интересом.

— Да. Модель. Представь, что это программа, — Лёха снова перешёл на привычный ему язык логики. — «Тиша» — это процесс, который запустился, когда система «Посёлок» начала давать сбой. Он висит в фоне и потребляет ресурсы — те самые «воспоминания». Наша задача — или найти и завершить этот процесс, или загрузить систему настолько новыми данными, чтобы он завис.

Катя усмехнулась. — Звучит уже не так безумно.

— А бульдозер? — снова вставил своё слово Витёк, но теперь уже с другим оттенком. — Это… аналоговый автономный модуль, управляемый процессом? Так что ли?

— Возможно, — пожал плечами Лёха. — Я не знаю. Но, что я знаю, так это то, что нам нужно действовать по плану. Мы ищем «ядро». Место, где «Тиша» сильнее всего.

— Баба Зоя сказала — где самые сладкие грёзы, — напомнила Катя. — Это наверняка ДК. Там и рисунок этот, и твой сигнал, Вить.

— Ладно, — сдался технарь. — Допустим. Но как мы его… «успокоим»? Мы что, должны туда прийти и начать орать рок-н-ролл?

— Возможно, — сказала Катя, и в её глазах вспыхнул знакомый огонь бунтарства. — Возможно, именно это и нужно сделать.

Они дошли до развилки. Отсюда дорога расходилась: направо — к дому Лёхи, налево — к многоэтажкам, где жили Катя и Витёк.

— Значит, так, — Лёха взял на себя роль командира. — Завтра, после школы, встречаемся здесь. Витёк, ты берёшь свой приёмник, пытаешься записать тот сигнал, пока мы идём к ДК. Катя, думай, что мы можем сделать, чтобы это место… «несварение» получило. Шум, хаос, что угодно. Я подготовлюсь.

— Как подготовишься? — спросил Витёк.

— Прочитаю про тактику подавления точек сопротивления, — без тени улыбки ответил Лёха. — У отца книжки есть.

Они разошлись. Лёха посмотрел им вслед, потом повернулся и зашагал к своему дому. Он чувствовал странную смесь тревоги и азарта. Ужас ситуации приобрёл структуру, а значит, с ним можно было работать.

Дома ждал отец. Пётр Иванович был на кухне, он чистил картошку. Обычная, бытовая сцена. Но Лёха заметил, что движения отца были какими-то замедленными, задумчивыми.

— Всё нормально? — спросил Лёха, стараясь, чтобы голос звучал естественно.

— Да чего там нормального, — отец махнул ножом. — На заброшенном складе сегодня ночью кто-то шарился. Ничего не украли, но… странно.

— Что странного?

— Охрана говорит, что слышала… музыку. Старую. Советскую. Как из репродуктора. И детский смех. Хотя детей там и близко не было. Бред какой-то.

Лёха промолчал. Его отец, человек дела, говорил о призрачных звуках. Это было тревожнее любой явной угрозы.

— Пап, — сказал Лёха, доставая из кармана мешочек. — Держи.

— Что это? — отец удивлённо посмотрел на узелок.

— Полынь. От… моли. Положи в карман. Говорят, помогает.

Пётр Иванович усмехнулся. — Моль? У нас, по-моему, проблемы и покрупнее. — Но он всё же взял мешочек и сунул его в карман гимнастёрки. — Спасибо, сынок.

Лёха кивнул и пошёл к себе в комнату. Он не был уверен, что это сработает. Но должен был попробовать. Он включил рацию.

— Приём. Проверка связи. Как у вас? — тихо спросил он.

Сначала в ответ было только шипение. Потом раздался голос Кати, приглушённый:

— Всё окей. Мама что-то про своё пионерское детство вспоминает, но вроде пока на месте. Мешочек под подушку засунула.

— Я дома, — доложился Витёк. — Сигнал сегодня почему-то слабый. Может, и правда, эта трава…

Лёха выключил рацию. Он подошёл к окну. На улице сгущались сумерки. Напротив, в окне дяди Миши, уже горел свет. И там, за стеклом, по-прежнему сидела неподвижная фигура.

Но теперь Лёха смотрел на неё не с ужасом, а с холодной решимостью. Он достал свой блокнот и на чистой странице написал: ОПЕРАЦИЯ «НЕСВАРЕНИЕ». ЦЕЛЬ: ДК «ДРУЖБА».

Он был готов работать с необъяснимым. Потому что альтернатива — стать частью этого неподвижного, пыльного пейзажа — была неприемлема.

Разведка боем

ДК «Дружба» в свете предзакатного солнца выглядел ещё более уродливо и печально. Осыпающаяся штукатурка, забитые досками витрины бывшего буфета, и та самая дверь в боковое крыло, приоткрытая, словно чей-то немой зевок.

Трое стояли напротив, упираясь взглядом в тяжёлые, облупленные двери. Каждый сжимал в кармане свой холщовый мешочек. Горький запах полыни, смешиваясь с пылью улицы, витал вокруг них как призрачный щит.